étouffement. удушье

я поднял трубку, слышу сначала плач парня, который говорит, что готов платить за звонок. одной рукой я держу телефон, другой держу лопатку, перемешивая фарш. — вы психолог? мне пришлось сдерживаться, чтобы не смеяться. — психолог. — понимаете, тут такое дело... — парень замялся. — у меня пистолет с одним патроном под подушкой. назовите одну убедительную причину, чтобы я этого не делал. — ты откуда? — из мадисона. — прыгни со скалы в реку. — что? — прыгни со скалы, — медленно повторяю я, — в реку. раскаленное масло со сковороды попало мне на руку, я шикнул, но улыбаться не перестал, закусив нижнюю губу. да, мальчик, прыгни. — вы правда психолог? — конечно. — вы спасли мне жизнь. — ещё не спас, — говорю я, убавляя огонь. — доброй ночи. возможно, он подумал, что хорошим способом познать цену человеческой жизни — прыгнуть в воду с высокой скалы. адреналин, все дела, вся жизнь пролетает перед глазами, и ты понимаешь, что ничего буквально не прожил и всё ещё впереди, но я просто не добавил: «не попади в воду. разбейся о скалы». расшиби себе череп и тело в кровавое месиво на камнях, которые омывает вода реки. твой некролог напишут в газете. все бы узнали, что ты прыгнул со скалы. это было бы самоубийство, а не несчастный случай. фарш заурчал. как и я, довольный своей работой, когда мои слова воспринимают без какого-либо контекста. мне было бы не на руку, если бы люди думали намного обширнее, но, впрочем, тот парень может допустить одну непоправимую ошибку. не попасть в воду, как я и имел в виду. я уже подавно не чувствовал себя специалистом в делах человеческих. в один момент я понял, что в фарше пепел и не знал, что с этим делать. хотя пепел был почти везде, а квартира перманентно воняла табаком, и никто с этим ничего не делал. ни я, ни нокс. ему тем более всё равно. он занимался тем же, что и делал до этого всегда. смотрел мультики на разных языках, вязал, массово портил одежду и собирал грязные кружки на журнальном столе. я их не собирал из принципа, даже если там уже начинали копиться мои кружки. попытка игнорировать то, что игнорировать невозможно. особенно то, что вместо белой футболки я теперь носил серую с чёрными катышками. конечно, я сдержался, хотя хотел ударить и нокса, и стиральную машину. на двоих я вообще-то буквально не готовил, но всё равно готовил. мне не нужна была смерть напарника, повторяюсь. просто нужно не допустить его смерти — и всё. я ел меньше, чтобы была видимость того, что готовил только на себя. извиняться я не собирался. ни за что. одна часть меня говорит, что я ничего такого не сделал. другая... ничего. ничего важного. мне начали активнее сниться кошмары, и единственное, что я делал, — пил по вечерам в абсолютной тишине с ноксом. мы не говорили. я под ночь разве что издавал звуки, которые характеры тем, кто уже при смерти. я бесился от бытовой беспомощности, но подкреплял её тем, что ничему нокса не учил, потому что не хочу с ним, блять, говорить, а язык жестов он вряд ли понимает. не ему же я советовал прыгать со скалы в реку. у нас есть река, но нет скал. сзади стоял нокс на довольно приличном расстоянии. около метра. он смотрел на меня и явно думал что-то сказать. просто так бы не стоял. я не оборачивался, смотрел на горе-фарш, в котором вместо приправ мой ебучий пепел. даже не знаю, есть это или нет. можно и голодным побыть. а потом пьяным. а если захочется спать, то наглотаться седативным. их плюс в том, что я не видел снов и кошмаров тем более. мёртвые, прошу, не приходите ко мне во сне. я и без снов помню, что вас давно нет в живых. — ты нужен на переговорах, — всё-таки сказал нокс. — завтра. со мной. — и для чего? — если что стрелять. нашли, блять, снайпера. из меня стрелок, как из нокса повар. боюсь, что вместо чужой головы случайно направлю дуло себе в рот. это невежливо. я обернулся и кивнул. нокс бледнее обычного и выглядел в общем не очень. либо пьяный, либо я не знаю. это наш первый разговор с того момента, а прошло где-то три дня. в машине нокс так громко включал музыку, что я почти до слёз зажимал уши, но продолжал с ним ездить, хотя хотелось выйти из машины на ходу. я выглядел как беспомощный ребёнок, и это жалко. жалко в том смысле, что, чёрт, я двадцатичетырехлетний мужик. по моей памяти, позавчера я свалил под вечер в бар общаться с женщинами. да, именно общаться. наткнулся на проститутку, она разговорилась, а я её слушал, пытаясь скоротать время, а также пытался захотеть спать. она говорила про то, что мать тушила об неё сигареты, когда ей было, вроде, семь, а в семнадцать бывший надругался и избил. ещё она, как и все, пытается почувствовать себя нужной через работу. уснуть я не захотел тогда, поэтому ушёл домой. ненадолго меня хватило. как я её разговорил вообще? сказал, что студент и пишу диссертацию о психологии проституток. звучит так себе, но она поверила и начала мне рассказывать всё с самого детства. но я всё равно отвлёкся. смог не думать о том, что ждёт меня дома, целые полтора часа монолога той девушки, которую слушал в пол-уха. я не знаю, что случилось у того парня, который звонил недавно, но, возможно, мне не надо знать. я смеялся, когда он спросил, психолог ли я. это отвратительно смешно. моё образование нужно только таким, как он, и проституткам, потому что они все не просят помощи. они просят ответ, который я без проблем дам. да, она тоже задала мне вопрос по типу, что ей дальше делать со своей жизнью. я сказал, что для таких случаев придумали «глок 21». это вариант, если есть лицензия на оружие. до этого мне звонил другой парень. откуда они берут мой номер — я не знаю. наверное, путают одну цифру номера своего психолога, и на конце трубки их, к сожалению, жду я. злой, голодный и рыжий. парню на его великий рассказ о страданиях я посоветовал засунуть в анус морковку, смазанную вазелином. и у меня отпал аппетит. это даже к лучшему. он мне, кстати, поверил и сказал, что пойдёт попробует, шмыгая носом. я же держался, чтобы не заржать ночью на всю квартиру. привет ему из чикаго. если он захочет нарисовать мне пару фингалов, то я тут, сижу и жду. мастурбация — один из видов снятия физического и сексуального напряжения. совсем ненадолго. это как ксанакс в каком-то смысле. я посоветовал морковку, потому что это первое, что пришло мне в голову, и интересно, поверит мне человек или нет, даже если я несу полную хуйню. видимо, поверил. массаж простаты будет полезен при его страданиях. снимет стресс, пусть и ненадолго. предполагаю, что у него позже это вызовет стыд и чувство вины, а также вопросы по типу «зачем я это сделал?». это жизнь, парень, ничего не поделаешь. сколько ни вертись, а жопа всегда сзади. около третьего часа ночи я курил, сидя на диване в позе сдохшей бабочки. очень мило. ксанакс меня не вырубил. может быть, людям стоит мне звонить, но явно не за дельным советом. если бы я давал правда рабочие и нормальные советы, то тут бы не сидел. был бы, не знаю, нормальным, с женой и детьми, работал бы перинатальным психологом в женской консультации. нет. у меня на шее кудрявая собака, которая спит в соседней комнате, неправильно стирает вещи и не готовит. только бесит, что-то тявкал на меня и смотрит с недовольной рожей. быть наглухо отбитым проще в каком-то смысле. мне мама говорила, что дуракам живётся легче. может, да, но я, кажется, не дурак в том смысле, в котором она имела в виду. я дурак совершенно в другом. стопка кружек нокса стояла на столике рядом с кружкой кофе, который я пью. я ничего не убирал, кроме иногда своих, потому что они мозолили мне глаза просто ужасно — в отличие от его. своё я не мог не убрать, его — ещё держусь. тяжело, но какие-то остатки гордости держат меня, как собаку на коротком поводке. и уже сегодня на переговорах мне нужно будет застрелить какого-то итальянца. или португальца. в общем, человека. из-за того, что я не спал, реально ощущал себя мёртвым, который только из гроба вылез. обычно я встаю в половину седьмого утра. лягу сейчас — либо просплю, либо буду особенно злым, и с ноксом произойдёт ещё один скандал, но на фоне недосыпа. ясно, не спим. после работы обязательно лягу. конечно. не сомневайтесь. нокс кашляет так, что я подпрыгиваю на месте каждый раз. из него то ли бес вылезает, то ли он пытается выхаркнуть лёгкие. сухой, надрывный кашель и очень громкий, будто под ухом. спать я так и не лёг. просидел пока не пришло время, в которое обычно встаю. пол седьмого. ещё я вспомнил, что чуть ли не сбил бывшую, но это уже другая история.