Термос, гримерка и зажигалка

И с того дня, когда они вместе уснули в гримерке, что-то поменялось. Принципы Хадсона стали быть переписанными. С утра на читке — один термос Сторри с кофе на них двоих, в павильоне с декорациями — одна папка со сценарием — чаще Хадсона, потому что он жить не может без своих заметок карандашом. Вечером — один перекур на двоих, пачка Хадсона, разделенная между ними, зажигалка Коннора, потому что у Уильямса сломалась, и главное в полном молчании, которое уже не давит. В некоторые дни, когда было время на дневной сон — та самая гримерка, закрытая дверь, подушка из полотенца, слабые объятия, полумрак и тишина. Коннору нравилось, как Хадсон теперь занимал место у стены, даже не спрашивая разрешения. Как сворачивался калачиком, подкладывая под голову полотенце, и смотрел на Коннора сонными глазами, пока тот возился с телефоном, ставя будильник. Как иногда — не каждый раз, но иногда — его рука сама находила путь на грудь Коннора, когда Хадсон засыпал. Коннор привык к этим прикосновениям. Перестал замирать, когда теплая ладонь ложилась на его торс. И однажды, сам того не заметив, поймал себя на том, что первым протягивает руку — просто положить ее поверх Хадсоновой. Не сжимая. Не притягивая. Просто — быть там. Все это вошло в рабочую рутину двух мужчин. Они работали, читали сценарий, общались с коллегами. Нет, они не стали проводить больше времени вместе, из-за съемок они и так виделись каждый день, они просто стали дополнять друг друга в привычных действиях. Хадсон перестал покупать кофе в кофейне, потому что знал, что в студии его ждет один на двоих термос Сторри. Он знал, что необязательно покупать новую зажигалку, у Коннора она всегда есть. Хадсон даже заметил новые привычки Коннора — когда Коннор не высыпается, он приезжает в студию в кепке, потому что прячет свои забавные светлые кудряшки, что торчат, если кепку снять. Не выспался — не успел сходить в душ. Кепка стала его тайным оружием. Коннор иногда ловил на себе взгляд Хадсона. Тот не говорил ничего. Только усмехался уголком губ — и этого было достаточно, чтобы Коннор почувствовал себя пойманным с поличным. «Ты не выспался» — говорили глаза Хадсона. «Иди ты» — отвечали глаза Коннора. И они оба понимали друг друга без слов. Дерганье левым запястьем — вот еще одна привычка, которую Хадсон вычислил. Коннор и сам не замечал, как начинал нервно вращать кистью, когда Вера требовала больше токсичности, а внутри не оставалось ни капли злости к партнеру. В такие моменты Хадсон смотрел на его руку, потом поднимал взгляд к лицу — и едва заметно качал головой. «Успокойся» — говорил он без звука. И Коннор успокаивался. Они и понимали друг друга без слов, словно дружат ужа тысячу лет. Ребята со съемочной площадки замечали, конечно. Арт несколько раз открывал рот, чтобы спросить, но Лиза вовремя толкала его локтем в бок. Вера поджимала губы, глядя, как два актера синхронно тянутся к одному термосу, но ничего не говорила — работа шла, и это было главным. Странно было осознавать, что человек, который еще неделю назад казался ледяной глыбой, теперь стал чем-то вроде точки опоры. Кто бы мог подумать. И то было похоже на медленное крушение всех баррикад, которые Хадсон возводил годами. Он заметил это не сразу. Сначала просто перестал покупать кофе по утрам, потому что его ждал тот самый термос. Потом перестал искать свою зажигалку, потому что знал — у Коннора в кармане лежит их зеленая. Однажды он поймал себя на мысли, что ждет момента, когда они останутся вдвоем в гримерке. Ждет этого полумрака, тишины и того, как Коннор возится с телефоном, ставя будильник. Хадсон ловил себя на том, что специально ложится лицом к стене, чтобы скрыть улыбку, которая предательски расползалась по губам, стоило Коннору лечь рядом. Эти маленькие детали казались такими незначительными, что Хадсон позволял себе их, не задумываясь. Это пугало. Хадсон привык контролировать все — свои эмоции, свои привычки, свою жизнь. Он выстроил вокруг себя крепкую стену, за которой было безопасно. Никто не проникал за нее. Никому это не удавалось. Но Коннор Сторри словно и не замечал этой стены. Он просто делал то, что делал всегда — приносил кофе, молча протягивал зажигалку, оставлял дверь в гримерку открытой. И стена начала трещать. Хадсон злился. На Коннора? На себя? Он не мог понять. Его тянуло к этому человеку с такой силой, что иногда становилось страшно. Хадсон ловил себя на том, что изучает привычки Коннора. Он запоминал эти мелочи вопреки себе, словно его мозг привык запоминать все о Конноре Сторри, словно тот был важным человеком в жизни Хадсона. «Почему я не могу сопротивляться?» — думал Хадсон, лежа на диване в гримерке и чувствуя, как рука Коннора накрывает его ладонь. Он не мог. Каждый раз, когда Коннор протягивал термос, Хадсон брал его. Каждый раз, когда Коннор ложился рядом, Хадсон не отодвигался. Каждый раз, когда теплая ладонь касалась его руки, Хадсон замирал, боясь, что это прекратится. А потом Коннор начал засыпать первым. И Хадсон смотрел на его расслабленное лицо, на светлые кудри, разметавшиеся по подлокотнику, и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое, огромное, пугающее. «Что со мной происходит?» — спрашивал он себя, но ответа не находил. Или не хотел находить. Его тянуло к Коннору. Не только физически — хотя и физически тоже, особенно когда они лежали в обнимку, и Хадсон чувствовал тепло чужого тела через ткань футболки. Его тянуло к его голосу, к его запаху, к его молчанию, которое перестало быть враждебным. Коннор стал для него чем-то, обо что разбивались все его страхи. Но сомнения никуда не делись. Хадсон знал, что он сложный. Знал, что с ним трудно. Знал, что его холодность и молчаливость отталкивают людей. Но Коннор не отталкивался. Он просто был рядом. И это пугало Хадсона сильнее, чем любая ссора. Хадсон не мог сопротивляться. Он позволял себе эти маленькие радости — пить кофе из чужого термоса, спать на чужом плече, чувствовать чужую руку на своей. И каждый раз, когда Коннор сжимал его пальцы в ответ, Хадсон думал: «Может быть, это не так страшно. Может быть, я могу позволить себе быть счастливым». Но страх прятался глубоко внутри, напоминая о себе в моменты тишины, когда Хадсон оставался один. «Он уйдет. Они все уходят» Тогда Хадсон зажмуривался, прогоняя эти мысли, и прижимался ближе к Коннору, вдыхая его запах. И Коннор оставался. Каждый день. А Коннор Сторри привык доверять своей интуиции. На съемочной площадке, в жизни, в отношениях с людьми — он всегда знал, когда стоит нападать, а когда отступать. Но Хадсон Уильямс сломал эту систему с первой же читки. «Ты — обуза» — сказал тогда Коннор, и эти слова, произнесенные по сценарию, вдруг стали правдой. Но он не понял тогда — обуза для кого? Для персонажа? Для себя? Для Хадсона? А потом началось то, что Коннор не мог объяснить. Злость, которая кипела между ними, вдруг перестала быть злостью. Она стала чем-то другим — острым, тягучим, опасным. Коннор ловил себя на том, что ищет взгляд Хадсона в павильоне. Что ждет его появления в комнате для читок. Что замечает мелочи — как Хадсон трет переносицу, когда устает, как сжимает кулаки под столом, когда злится. Он начал замечать, что Хадсон — не ледяная глыба, каким казался в первые дни. Он просто… боялся. Боялся подпускать близко. Боялся доверять. И Коннор, сам того не желая, начал подстраиваться под эту боязнь. Он перестал задавать лишние вопросы. Перестал лезть с «Ты в порядке?», потому что знал — Хадсон либо промолчит, либо уйдет. А Хадсон уходил часто. Вспылит, огрызнется, бросит что-то резкое — и уйдет. Хлопнет дверью, скроется в коридоре, оставляя Коннора одного с невысказанными словами. И Коннор не догонял. Не потому, что было все равно. А потому, что боялся сделать хуже. Боялся, что его настойчивость только оттолкнет Хадсона окончательно. Боялся, что тот, к кому он начинал привыкать, исчезнет навсегда. «Дай ему пространство» «Он вернётся сам» И Хадсон возвращался. Через час. Через день. С его термосом или с новой колкостью. И Коннор выдыхал, чувствуя, как напряжение отпускает. «Почему мне так важно, чтобы ты вернулся?» Он не знал ответа. Или знал, но боялся признаться. Эта невидимая черта, которую они оба чувствовали, но никогда не обсуждали, давно была пройдена. Коннор понял это, когда Хадсон в очередной раз положил руку ему на грудь во сне. Не специально — просто во сне. Но Коннор не спал. Он лежал, чувствуя тепло чужой ладони через ткань футболки, и боялся пошевелиться. «Это уже не дружба» — понял он тогда. «Это не рабочие отношения. Это… что-то другое» Но он не знал, что именно. И не знал, как это назвать. Иногда, когда Хадсон смотрел на него своими карими глазами — серьезно, испытующе, будто пытался прочитать мысли — Коннору казалось, что он тонет. Что между ними нет больше никакой стены. Что они — одно целое. А потом Хадсон отворачивался, и стена возвращалась. «Ты боишься» «Ты боишься так же, как и я» Но он не говорил этого вслух. Потому что если бы он сказал, пришлось бы признать, что эта ненависть в первый день была не ненавистью. Она была чем-то большим — тем, что Коннор не умел называть. Тем, что пугало его до чёртиков. Но одно он понял точно — он перестал сопротивляться. Позволил себе привыкнуть к Хадсону. К его молчанию. К его вспышкам гнева. К тому, как он иногда уходит, чтобы потом вернуться. Коннор перестал догонять. Он просто ждал. Потому что знал — Хадсон всегда возвращается. И каждый раз, когда это случалось, Коннор чувствовал, как его собственное сердце делает кульбит в груди. И он продолжал ждать. Продолжал быть рядом. В таком новом, непривычном ритме прошло три недели. Первую неделю Хадсон еще проявлял холод к действиям Коннора, но и тот был не таким настырным. Понимал и уважал. На вторую неделю Хадсон просто перестал вздрагивать он прикосновения к своей ладони, когда они засыпали. Вообще он стал быстрее засыпать именно благодаря тому, что Коннор вот так кладет свою руку на его. Не сжимает, просто приземляет и успокаивает. На третьей недели даже сам начал периодически писать Коннору в личные сообщения, просто спрашивая добрался ли тот домой, или проснулся он или нет.

24 сентября, 23:53

Хадсон: ты бездомный?

Коннор: ?

Хадсон: ты уехал час назад

Хадсон: ты живешь в другом городе или в коробке у тех желтых баков?

Коннор: ?? Коннор: а Коннор: у меня сел телефон в машине, не успел написать

Хадсон: и ты решил уехать в другой город, чтобы купить новый?

Хадсон: открою секрет, существуют зарядные устройства

Коннор: я дома, все нормально

Хадсон: так все-таки не бездомный

Сейчас, лежа снова в привычной позе, около стены, приобнимая Сторри за торс, в голову Хадсона начали лезть навязчивые мысли. И эти мысли его уже не пугали. Он знал, что может чувствовать симпатию к мужчинам. Просто потому что был геем. Но никогда никому не признавался в этом. Даже самому себе вслух. Он просто знал. — Хадсон, — тихо позвал Коннор. Хадсон не ответил. Не открыл глаз. Только рука его, лежащая на груди Коннора, чуть шевельнулась, давая понять «Я здесь» — Ничего, — сказал Коннор, отводя взгляд к потолку, — Просто хотел убедиться, что ты не спишь еще. Он врал. Он хотел сказать что-то другое. Слова вертелись на языке, тяжелые и пугающие, но он не решался их произнести. Вместо этого Коннор просто положил свою ладонь поверх Хадсоновой и закрыл глаза. Хадсону почему-то захотелось кое-что сделать — он перевернул свою ладонь и взял руку Коннора в свою, чуть сжимая. Коннор почувствовал это мгновенно. Пальцы, сомкнувшиеся вокруг его собственных. Легкое, почти робкое сжатие — будто Хадсон проверял, не исчезнет ли это, если нажать чуть сильнее. Хадсон впервые взял его за руку. Сам. Они тысячу раз лежали так, обнявшись, но это действие впервые. От чего сердце Хадсона забилось чаще, к щекам прилила кровь, делая его кожу чуть розоватой. Он уткнулся носом в плечо Сторри, дабы это скрыть. Хадсон боялся, что это может закончится. Почему он хотел, чтобы это продолжалось, и сам не зная почему. Но не прибавить, ни убавить. Его сейчас все устраивало. Слишком хорошо. Всё было слишком хорошо. Сердце Коннора пропустило удар. Потом еще один. А потом забилось где-то в горле, часто и гулко, заглушая даже монотонный стук дождя за окном. Он не ожидал этого. Не сейчас. Не после трех недель осторожных прикосновений, неловких полуобъятий и вечного «случайного» соприкосновения плечами. Хадсон брал его за руку. Сам. Впервые. Коннор замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть. Он чувствовал, как пальцы Хадсона лежат на его — теплые, чуть влажные от волнения. Как нос уткнулся ему в плечо, пряча лицо. «Он стесняется» «Он боится. Но делает это» И от этого осознания внутри разлилось что-то огромное, почти болезненное в своей нежности. Коннор осторожно — очень осторожно, будто держал в руках что-то хрупкое — сжал ладонь Хадсона в ответ. Не сильно. Просто давая знать: «Я тоже здесь». Пальцы Хадсона дрогнули, но не отдернулись. Наоборот — сжались чуть крепче, словно ища опору. Коннор повернул голову. В полутьме гримерки он видел только макушку — темные волосы, растрепанные и мягкие. Ему безумно захотелось провести по ним рукой, но он сдержался. Не сейчас. Слишком рано. Слишком много для одного вечера. Вместо этого он просто лежал, чувствуя, как переплетены их пальцы, как сердце стучит где-то в ушах, как дыхание Хадсона щекочет плечо через тонкую ткань футболки. — Хадсон, — прошептал Коннор, и голос его сел, стал низким и хриплым. Он не знал, что сказать дальше. Спасибо? Не уходи? Я тоже? Он сказал то, что было правдой: — Я не отпущу. Если ты не против. Слова повисли в воздухе — тихие, почти неслышные. Коннор не был уверен, что Хадсон их разобрал. Но пальцы в его ладони сжались еще раз — коротко, отрывисто. Коннор закрыл глаза и выдохнул. Впервые за три недели напряжение в груди отпустило — не частично, а полностью. Он все еще не знал, как назвать то, что между ними происходит. Не знал, куда это приведет. Не знал, что скажет Вера, или Арт, или Лиза, если узнают. Но сейчас, в этой полутьме, под шум дождя, с чужой рукой в своей, — ему было все равно. Он переплел пальцы с пальцами Хадсона и провалился в сон.