Термос, гримерка и зажигалка

Хадсон проснулся из-за холода. Не из-за того, что дует из открытого окна, а из-за того, что ощущало его тело. Коннора не оказалось рядом. Обычно Хадсон всегда первый слышал будильник и поднимал Коннора, но проверив время, Хадсон понял, что Коннор встал раньше и куда-то ушел. Может в уборную, а может покурить. Но Коннор курил реже. И обычно всегда с Уильямсом. И обычно Сторри не уходил, прерывая их дневной сон. Предчувствие, что что-то поменялось подкралось к сознанию тихой рысью и засело глубоко, пуская корни. Хадсон сразу начал думать, что конкретно поменялось. Все было также. Сегодня все было также. Утром — термос с кофе, днем — папка со сценарием, в перерыв — дневной сон, далее снова термос и папка.Потом перекур и начало ночной смены, сон. И вот сейчас перерыв на сон еще не закончился, Коннор должен быть здесь. Но его нет. Хадсон сам не помнит, как за всеми размышлениями обулся и уже выскочил из их комнатки, прошел по коридору и вышел на улицу со стороны служебного входа. Где они обычно курили. Да, Коннор здесь. И это вызвало такое облегчение в груди Хадсона, ему казалось, что он потерял его, хотя его друг вышел просто покурить. Коннор стоял у стены, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел куда-то вдаль, на мокрый асфальт и серое небо. Дождь уже закончился, от него остался только запах мокрого асфальта. Коннор не обернулся. Только чуть склонил голову, когда Хадсон встал рядом, плечом к плечу, как делал уже сотню раз. — Ты чего? У нас еще есть время на отдых, — непринужденно произносит Хадсон. Вытаскивает из пачки сигарету и протягивает открытую ладонь Коннору, чтобы тот дал зажигалку. Он знает, слов не нужно, к этому жесту они тоже привыкли. Коннор усмехнулся — коротко, без веселья. — Не хочется спать, — ответил он, — Решил выйти подышать. Сторри дает зажигалку, но какую-то другую — синюю — не ту, что была у Коннора. У него была темно-зеленая. Хадсон купил ее специально для него. Для них. — А зеленая сломалась? — он крутит новую зажигалку в руке, после чиркает пару раз, поджигая сигарету между губ. Он надеялся, что Коннор не покупал специально эту зажигалку для Хадсона, ведь они оба знают, что зажигала Коннора теперь принадлежит им двоим. Вопрос повис в воздухе. Коннор не ответил сразу. Он заметил, как в голосе Хадсона проскальзывает удивление. — Нет, — сказал он тихо, — Зеленая в порядке. Он не стал показывать ее. Оставил в кармане, прижав пальцы к холодному корпусу. Синяя зажигалка перекочевала к Хадсону — и Коннор специально не протягивал руку, чтобы забрать ее обратно. — Оставь себе, — произнес он, глядя прямо перед собой. Голос звучал ровно, но в нем чувствовалась какая-то новая, непривычная отстраненность, — Я купил ее сегодня. Подумал, что нам не обязательно пользоваться одной. Он сделал затяжку, выпустил дым в серое небо. Плечо, которое еще вчера касалось плеча Хадсона, сейчас держалось на расстоянии. Не отодвинулся — но и не приближался. Он не смотрел на Хадсона. Смотрел на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражалось серое небо. Внутри все сжималось от какого-то тупого, ноющего чувства, которое он не мог объяснить. «Потому что это слишком хорошо» — думал он. «Потому что я начинаю привыкать. Потому что я боюсь, что ты исчезнешь» Он не сказал этого вслух. Вместо этого он докурил сигарету, затушил о стену и повернулся к Хадсону. Улыбнулся — той самой кривой, усталой улыбкой, которая не касалась глаз. — Иди поспи, Уильямс. Тебе нужно. А я ещё побуду здесь. Он хлопнул Хадсона по плечу — быстро, почти невесомо, будто прощаясь. И отошел на шаг, увеличивая расстояние. Синяя зажигалка осталась в руке Хадсона. Коннор не попросил ее вернуть. Он просто стоял у стены, глядя в никуда, и чувствовал, как между ними медленно вырастает стена. Тонкая, прозрачная — но стена. Глаза Хадсона начинают расширяется по мере того, как Коннор говорит эту бессмысленную речь. Новая зажигалка. Уйти поспать одному. «Что происходит?» — думает Хадсон, совершенно не понимая к чему клонит, или не клонит, Сторри. — Что происходит? — озвучивает он свою мысль, — Ладно, зажигалку я оставлю у себя на всякий случай, — он мнется, не зная что сказать дальше, потому что в голове мысли вообще не вяжутся. Какая нахрен новая зажигалка? Они три недели пользовались одной, той зеленой. Коннор даже оставлял ее Хадсону, и не покупал себе новую, потому что знал, что их зажигалка у Уильямса. Хадсон заметил и это движение — Коннор стоял рядом, но не касался плеча, не приближался, но и не отдалялся. Он держится на безопасном расстоянии. «Ему приснился кошмар? Он не смог уснуть? Или он просто идиот?» Хадсон вдруг горько хмыкает своим мыслям, а то самое предчувствие начинает включать самые разные лампочки в его голове. Хадсон знал, что его легко вывести из себя, но даже не подозревал, что его выведет из себя новая зажигалка от Коннора и вот эта фраза «Иди поспи, Уильямс». Он давно не называл его по фамилии, только в самом начале, когда оба терпеть друг друга не могли. Но сейчас же все хорошо? Они стали больше, чем коллеги или приятели. Хадсон смело может назвать Коннора другом. Да, они друзья. А вот то, что Сторри стал для Хадсона чуть больше, чем другом, Хадсон и сам еще не понимал. Он даже не догадывался. Лампочка «Гнев» вспыхнула огнем. Хадсон сжал в кулаке эту чертову зажигалку и кинул ее в мокрый асфальт. Коннор не ожидал такой реакции. Он стоял, глядя, как синяя зажигалка летит в асфальт и разлетается на осколки. Тонкий пластик не выдержал удара — и Коннор смотрел на эти обломки, чувствуя, как что-то похожее разбивается внутри него. — Какая нахуй «новая зажигалка» и какое нахуй «А я еще побуду здесь»? — Хадсон чуть ли не взревел, он цедил каждое слово сквозь зубы, а после плотно сжал челюсти. Брови свелись к переносице, а нос наморщился — именно так выглядел злой Хадсон, который терял контроль над ситуацией. Слова Хадсона били наотмашь. Коннор стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и слушал. Слушал, как голос Уильямса повышается, как каждое слово сочится злостью — настоящей. — Пошел ты, Сторри, — он взмахнул рукой, развернулся на пятках и зашел в здание, нарочито громко хлопая дверью. Дверь хлопнула так, что Коннор вздрогнул. Он остался один. Стоял под серым небом, глядя на осколки синего пластика на мокром асфальте. Ветер трепал его волосы, выбившиеся из-под кепки. Где-то внутри, в груди, разрасталась глухая, тяжёлая боль. «Что я сделал?» — думает Коннор, чувствуя, как к горлу подступает ком. «Я просто хотел… что? Защитить его? Себя?» Он не знал ответа. Да, иногда они ссорились. Но многие ссоры, почти все, стали для них не более, чем шуточной перепалкой, и заканчивались тем, что Коннор ближе пододвигал термос или папку к Уильямсу. Потому что обижался чаще именно Хадсон. Но сейчас это не шутка. Это реальная обида. Хадсона переполнял гнев, эмоции и обида. Горькая обида. Такая, что если засела где-то ниже груди, то выбить ее оттуда требовало усилий. Он закрылся в гримерке. Специально. Чтобы не видеть и не слышать этого чертова Коннора Сторри. Но Коннор первым возвел эту прозрачную, но крепкую стену. За такой стеной все видно и слышно, но прикоснуться к человеку за ней невозможно. Хадсону больно. Больно, что Коннор вот так просто взял и купил зажигалку. Стер это «их», которое и так было хрупким и написано карандашом. Коннор не пошел за Хадсоном сразу. Стоял у стены еще несколько минут, глядя на закрытую дверь. В голове было пусто и шумно одновременно. Он медленно опустился на корточки и начал собирать осколки зажигалки. Потом достал зеленую зажигалку. Ту, что была их. Подержал на ладони, посмотрел на нее, как на что-то очень важное, очень хрупкое. Сунул обратно в карман. «Я идиот. Я испугался. Я отодвинулся — и сделал больно тому, кто…» Он не закончил мысль. Не знал, как ее закончить. Коннор толкнул дверь и вошел в здание. Коридор был пуст. Он прошел мимо комнаты для читок, мимо павильона, свернул к гримерке. Дверь была закрыта. Не приоткрыта — наглухо закрыта. Коннор поднял руку, чтобы постучать, и замер. Пальцы зависли в сантиметре от дерева. — Хадсон… — сказал он тихо, зная, что тот услышит, — Я знаю, ты злишься. Ты прав. Я повёл себя как идиот. Он прижал лоб к двери, закрыл глаза. — Я испугался. Я не хотел тебя оттолкнуть. Я хотел… — он сглотнул, подбирая слова, — Я хотел, чтобы у тебя было что-то свое. Не наше. Твое. Потому что я боялся, что, когда съемки закончатся — у нас не останется ничего. Ни общих зажигалок. Ни термоса на двоих. Ни этой, блять, гримерки. Голос дрогнул. Коннор отодвинулся от двери, провел рукой по лицу. — Я не хочу тебя терять, — сказал он почти шепотом, — Но я боюсь, что ты уйдешь сам. Когда все это кончится. Поэтому я пытался сделать так, чтобы ты привыкал ко мне меньше. Он замолчал, прислонившись спиной к стене напротив двери. Смотрел на закрытую дверь и ждал. — Можешь не открывать. Можешь послать меня еще раз. Но я хотел, чтобы ты знал: та зажигалка — я купил ее не потому, что хотел отдалиться. А потому, что боялся, что однажды ты перестанешь брать мою. Он замолчал. В коридоре было тихо. Только где-то далеко слышались голоса съемочной группы, готовящей оборудование к ночной сцене. Коннор не уходил. Он сел на пол, прислонившись спиной к стене, вытянул ноги и просто ждал. Дверь оставалась закрытой. Но он знал — Хадсон слышит каждое слово. Хадсон стоял около двери и слушал. Просто слушал. Он слышал каждое слово, каждое движение, шуршание одежды, когда Коннор опустился на пол. И не понимал, как ему в голову вообще пришла мысль о том, что Хадсон хочет или может отдалиться. Хадсон только приблизился к нему, только открылся. Он был готов делать это дальше. Хадсон тоже боялся этой привычки, но она настолько была теплой и приятной, что совсем не хотелось избавляться от нее. Правильная привычка. Коннор рядом — это правильно, для Хадсона, но видимо не для Коннора. Когда Сторри затих, он распахнул двери, впиваясь ладонью в ручку двери. Сторри поднял голову — и увидел Хадсона. Злого. Обиженного. С блестящими глазами, которые он так отчаянно пытался скрыть, моргая слишком часто. — Ты просто полнейший идиот, если думал, что я перестану брать твою зажигалку. Потому что она, блять, наша зажигалка, — он перешел на шепот, но из-за раздражения в голосе все равно говорил не тихо, — Ты, блять, просто… — Хадсон устало прикрыл глаза. Не тело его устало, а его эмоции — он не знал какую сейчас выбрать. Каждое слово Хадсона врезалось в Коннора, как осколки той самой синей зажигалки. Острые. Болезненные. — Решил, чтобы я привыкал к тебе меньше? Отлично, Коннор! Просто блестяще, — он взмахнул руками вверх, поднимая голову туда же. В груди горькая обида обрастала знакомой ненавистью, ощущаясь комом с шипами в горле. — Хадсон… — позвал Коннор тихо. — Не трогай меня, — на этой фразе его голос дрогнул, а в глазах предательски защипало, но он быстро сморгнул влагу, — Перерыв закончился, нам нужно идти сниматься, — отчебучил слишком звонко Хадсон и пошел прочь, в сторону павильона. Коннор знал эту манеру. Хадсон надевал маску. Прятал настоящие эмоции за дежурной фразой. Коннор встал, опираясь рукой о стену. Колени затекли, но он не обратил внимания. Сделал шаг. Второй. Хотел догнать, остановить, объяснить — но не знал, что еще можно сказать. Он уже все выложил. А Хадсон его не принял. Или принял, но злость оказалась сильнее. Коннор остановился. Прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза. Он посмотрел вслед удаляющейся фигуре. Хадсон шел быстро, не оглядываясь, и Коннор видел, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. — Идиот, — прошептал он, — Ты просто идиот, Коннор Сторри. Он простоял так минуту, потом пошел в сторону павильона. Не догоняя — на расстоянии. Давая Хадсону пространство. Давая себе время собрать мысли. В павильоне уже суетились осветители. Арт проверял рации, Лиза настраивала камеры. Вера стояла в центре, листая сценарий, и подняла голову, когда Хадсон вошел. — Уильямс, ты чего такой мрачный? — спросила она, но ответа не дождалась. Хадсон прошел к своей метке у окна и замер, глядя в пол. Через минуту вошел Коннор. Встал у стола — своей метки. Не смотрел на Хадсона. Смотрел в сценарий, хотя ни слова не видел. Между ними повисло напряжение. Не то, рабочее, которое Вера любила и поощряла. Другое. Личное. Тяжелое. Рабочая маска профессионального актера Хадсона Уильямса налезла как влитая. Но только последние три недели он уже позабыл об этом. Что ж, сегодня пришлось вспомнить. Хадсон выдохнул почему-то горячий и обжигающий воздух из легких, перед тем как камера начала запись. Вера перевела взгляд с одного на другого, но ничего не сказала. Только махнула рукой: — Начинаем. Сцена двадцать три. Коннор, ты первый. Коннор поднял глаза на Хадсона. Их взгляды встретились — и Коннор увидел в карих глазах боль, которую сам причинил. У него перехватило дыхание. — «Ты думал, я вернусь?» — произнес он свою реплику. Голос звучал ровно, но внутри все дрожало. — «После того, что ты сделал — ты серьёзно?» Это была фраза персонажа. Но Коннор вложил в нее свои чувства. Свою вину. Свое отчаяние. Он ждал ответа. Не персонажа — Хадсона. Настоящего. Того, кто стоял напротив и смотрел так, будто хотел испепелить его взглядом. — «Я не думал. Я знал. И я ждал. Потому что я знаю тебя лучше всех», — фраза персонажа, но ощущение, что эти слова принадлежали именно Хадсону. Причем в моменте показалось, что эти слова должны принадлежать Коннору, в их с Хадсоном ситуации. Коннор слышал каждое слово Хадсона — не как актер, а как человек, которому эти слова предназначались на самом деле. Это ударило под дых. Коннор почувствовал, как перехватило дыхание, но он продолжал играть — механически, на автомате, потому что тело помнило мизансцены, а голос — текст. Но внутри все кипело. Но Хадсон продолжил, как и было по сценарию. — «Но ты снова додумал за меня. Ты не спросил. Ты элементарно не спросил! Это была в первую очередь наша с тобой операция», - он нарочито выделил слово «наша» и сделал слишком большую паузу. Но кажется все идет как надо, раз Вера еще не остановился запись. Коннор замер на долю секунды, но почти сразу смог вернуться в роль. Хадсон начинает уже не наигранно закипать сильнее. — «Ты всегда видишь в чем-то подвох. Научись доверять и другим. Желательно мне.» — фраза «Желательно мне» была импровизацией, именно после нее Вера остановила съемку. Коннор смотрел в глаза, горящие злостью и обидой, и не мог отвести взгляд. Внутри разливалось что-то тяжелое, липкое — стыд, боль, желание все исправить. — Стоп! Снято! — Вера хлопнула в ладоши, и Коннор моргнул, возвращаясь в реальность, — Вау, Хадсон. Эта фраза сюда идеально вписалась. Давайте продолжим. Меняем декорации! — она крикнула еще пару фраз команде, те засуетились, но Хадсон не слышал ничего. Коннор смотрел на Хадсона, который стоял у окна, глядя в пол, и казалось, не замечал никого вокруг. Шум в ушах — Коннор знал этот симптом. У Хадсона бывает такое, когда эмоции захлестывают — Коннор знает. Коннор сделал шаг от своего стола. Потом второй. Подошел к Хадсону, но не вплотную — оставил расстояние. Опустил голос так, чтобы слышал только он. — Хадсон, — тихо сказал Коннор, и голос его звучал хрипло, — Ты был прав. В каждой фразе. Я не спросил. Я додумал за тебя. Я испугался и наделал глупостей. Он сунул руку в карман и достал зеленую зажигалку — их зажигалку. Положил ее на подоконник рядом с Хадсоном, не касаясь его. — Она твоя. Всегда была твоей. Просто я не умею говорить, как ты. Не умею так четко и прямо. Я ломаю все, к чему прикасаюсь. Но я не хочу ломать это, — Он кивнул на зажигалку, на себя, на пространство между ними, — Не хочу ломать нас. Он отошел на шаг, давая Хадсону воздух. В павильоне суетились люди, готовя декорации к следующей сцене. Арт что-то кричал осветителям, Лиза проверяла объектив. Вера уткнулась в планшет. Коннор стоял рядом с Хадсоном, не касаясь, не настаивая. Просто ждал. — После съемок, — сказал он тихо, — если захочешь поговорить — я буду в гримерке. Не захочешь — я пойму. Он отвернулся и пошел к своему стулу, где оставил рюкзак. Взял термос — пустой, но все равно сжал его в руке. Сегодняшняя смена обещала быть долгой. Но Коннор знал — самое сложное начнется после. Когда погаснут софиты. Когда они останутся вдвоем. Или не вдвоем — если Хадсон решит, что не хочет его больше видеть. Коннор сел на стул, положил термос на колени и уставился в пол. «Я все сломал» «Все, что мы строили три недели. Из-за дурацкой зажигалки» Он провёл рукой по лицу, снял кепку, провел пальцами по волосам. Кудри растрепались, лезли в глаза — он не поправлял. Вера подошла к нему, заглянула в лицо. — Ты в порядке? — спросила она тихо, чтобы никто не слышал. — Да, — соврал Коннор, — Всё отлично. Она посмотрела на него, потом перевела взгляд на Хадсона. Ничего не сказала — только покачала головой и отошла. Коннор остался сидеть, сжимая пустой термос, и ждал. Не знал — чего. Хадсона бесило все. Бесил яркий свет, шумная команда по декорациям, смех Арта, голос Лизы. Сжавшийся в углу на стуле Коннор тоже бесил. Где-то под грудью кольнула вина. Возможно, Хадсон был не прав, вспылив. И отчасти чувствовал вину. Но осознание того, что Коннор принял решение отдалиться не давало ему покоя. «Полный идиот, ну правда» — подумал он и все же взял эту чертову зажигалку, сунул в карман джинс и вышел из павильона. Он направился к автомату с кофе, взял там черный американо — такой какой пил Коннор, и он сам. У них даже вкус на кофе был один на двоих. Вернувшись, он подошел к Коннору. Стремительно, но молча. На площадке было все также шумно, поэтому мало кто мог их услышать. Он протянул стаканчик с кофе Коннору. — Возьми. Я знаю, что термос пустой, потому что выпил последнее, — он кивнул на термос в руках Сторри. Боль не ушла полностью и оставила за собой неприятный осадок, который неизвестно когда сойдет. Обида осталась, но она не была такой горькой. Скорее кислой, что аж скулы сводит. Когда Коннор взял стаканчик и отпил, Хадсон засунул руки в задние карманы джинс и ушел к декорациям, не сказав больше ни слова.