Термос, гримерка и зажигалка

И так прошло 4 дня. Снова молчание. Снова отдаленность друг от друга. Они работали вместе, читали сценарий, снимали сцены, но кое-что изменилось. Увы, в худшую сторону. Они больше не ходили курить вместе, они не спали в гримерке на дневном перерыве. Хадсон больше не писал Коннору «Доброе утро», «Доехал до дома?» и прочее. Они больше не прикасались непринужденно друг к другу. Система дала сбой. Хадсон это понимал, но ему нужно время, чтобы понять, а хочет ли он чтобы эта система работала снова, или он просто заблуждается насчет них двоих? Может они просто коллеги, которые перестанут поддерживать контакт после завершения съемок? Эту мысль он пытался вообще не подпускать к себе. Этого исхода ему не хотелось. Но и Коннор перестал проявляться. Все реже здоровается, чаще молча кивает. Реже прикасается плечом к плечу, все чаще сидит рядом с Лизой. Реже бросает вопросительные взгляды, все чаще закатывает глаза на вопросы Хадсона. Они стали больше ссориться. Но одно осталось неизменным - термос. Коннор все также приносит его и ставит рядом с Хадсоном. Тоже пьет из него, не брезгует. И эта была ниточка, за которую Хадсон держался пока размышлял обо всем. Рухнет или не рухнет система? Но в нее также добавилась одна переменная: Хадсон стал покупать Коннору то кофе из автомата, когда замечал, что термос опустел. Он молча приносил ему прямо в руки, иногда просто оставлял в гримерке или на столе в кабинете читки. Все вокруг тоже видели изменения, но никогда не осмеливался задать вопрос на прямую, просто наблюдали за ежедневными перепалками этих двух. Коннор принимал кофе молча. Каждый раз, когда Хадсон протягивал стаканчик, Коннор чувствовал, как внутри что-то сжимается — то ли от стыда, то ли от надежды. Он брал кофе, кивал, иногда ловил взгляд Хадсона — и в эти короткие секунды ему казалось, что все еще можно исправить. А потом Хадсон уходил, и стена между ними становилась толще. Коннор продолжал оставлять дверь в гримерку открытой. Но он просто ложился на диван, закрывал глаза и притворялся, что спит, когда слышал шаги в коридоре. Хадсон не заходил. Коннор не звал. Они работали. Механически. Профессионально. Вера иногда хмурилась, глядя на их игру, но не жаловалась — токсичности между персонажами стало даже больше, чем она просила. Только теперь это была не игра. Это была настоящая боль, которую они выплескивали в реплики. Лиза стала чаще задерживаться рядом с Коннором. Она подходила, что-то рассказывала, смеялась. Коннор кивал, улыбался в ответ, но улыбка не доходила до глаз. Он замечал, как Хадсон иногда смотрит в их сторону — и отводит взгляд первым. «Ты сам этого хотел, не так ли?» Но термос он продолжал приносить. Каждое утро. Ставил его на стол в комнате для читок — ближе к месту Хадсона. Не комментировал. Не ждал спасибо. Просто оставлял. Иногда, когда Хадсон не видел, Коннор смотрел на него. На то, как он склоняется над сценарием, делая пометки карандашом. На то, как он трет переносицу, когда устает. На то, как он пьет кофе из их общего термоса — и каждый глоток отзывается в груди Коннора тупой, ноющей болью. «Я скучаю» «Я так скучаю, что хочется выть» Но он молчал. Четыре дня. Четыре дня ада. День первый. 26 сентября. Коннор пришел в студию раньше обычного. Поставил термос на стол — на место Хадсона, как всегда. Хадсон вошел, не глядя на него. Сел напротив. Не поздоровался. Коннор открыл сценарий, хотя не видел ни строчки. Внутри все сжалось, когда Хадсон протянул руку к термосу — молча, как робот. Они не обменялись ни словом за всю читку. После нее Коннор ушел в гримерку, дверь оставил открытой. Лег на диван, уставился в потолок. Хадсон не пришел. Коннор не спал — слушал шаги в коридоре. Тишина. Хадсон вернулся в гримерку только за своими вещами. Увидел закрытую дверь и замер на секунду. Потом развернулся и ушел. Вечером написал Аве.

балбес-Хадсон: кажется, я все сломал

Не отправил. Стер. День второй. 27 сентября. Коннор заметил, что Хадсон снова не спросил кофе. Просто взял термос, отпил, поставил обратно. Коннор смотрел в сценарий, но чувствовал на себе взгляд. Поднял голову — Хадсон уже отвернулся к окну. На площадке Вера потребовала больше злости. Коннор выдал ее с такой легкостью, что сам испугался. Он не играл — он правда злился. На себя. На Хадсона. На эту стену, которая с каждым часом становилась только толще. После смены Коннор задержался, надеясь, что Хадсон зайдет. Не зашел. Хадсон всю ночь не спал. Перечитывал старые сообщения от Коннора — короткие, рабочие, но от них становилось теплее. Утром купил кофе в автомате и поставил на стол Коннора. Тот кивнул, не глядя. Хадсон хотел сказать: «Ты как?» — но промолчал. Вышел покурить один. Без Коннора сигарета не курилась. День третий. 28 сентября. Коннор перестал ждать, что Хадсон заговорит первым. Они репетировали сцену ссоры — и она получилась слишком реальной. Вера сказала: — Идеально, оставьте. Коннор не знал, смеяться ему или плакать. Лиза села рядом, что-то рассказывала. Коннор кивал, но краем глаза следил за Хадсоном. Тот смотрел в их сторону, потом резко отвернулся и ушел в коридор. Коннор хотел пойти за ним, но не стал. Испугался. Вечером он оставил термос на столе Хадсона — как всегда. И ушел, не оглядываясь. Хадсон вернулся в кабинет, когда студия почти опустела. На столе стоял термос. Он открыл крышку — кофе был холодный. Хадсон выпил его из горла и почувствовал, как к горлу подступает ком. Написал Коннору.

Хадсон: спокойной ночи

Не отправил. Стер. День четвертый. 29 сентября. Коннор пришел в студию с твердым намерением все исправить. Но когда увидел Хадсона — бледного, с красными глазами — все слова рассыпались. Он молча поставил термос. Хадсон молча взял его. На читке они снова препирались, но уже без огня — механически, устало. Коннор заметил, что Хадсон почти не пьет кофе. После смены Коннор зашел в гримерку, но не лег. Сел на пол, прислонился к стене. Ждал. Дверь оставил приоткрытой. Хадсон собирал вещи в павильоне, когда заметил, что забыл сменные вещи. Пошел в гримерку. Дверь была приоткрыта. Он заглянул внутрь — Коннор сидел на полу, уронив голову на согнутые колени. Хадсон замер. Хотел войти. Не смог. Развернулся и ушел. На пятый день, после очередной ссоры на площадке — Хадсон бросил сценарий на пол и ушел, хлопнув дверью, а Коннор остался стоять, сжимая кулаки — Вера подошла к нему. — Сторри, — сказала она тихо, чтобы никто не слышал, — Я не знаю, что между вами произошло. И не хочу знать. Но эту химию, которую вы даете в кадре — она убийственна. Продолжайте в том же духе. Она развернулась и ушла. Коннор выдохнул, провел рукой по волосам и посмотрел на дверь, за которой скрылся Хадсон. — Он ненавидит меня, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. — Не похоже, — ответила Лиза, которая стояла рядом с камерой, — Он на тебя смотрит так, будто ты — единственный человек в этой комнате. Коннор повернулся к ней. Лиза пожала плечами. — Просто наблюдаю, — сказала она, — Я оператор, я замечаю детали. Она отошла, оставив Коннора одного с его мыслями. Вечером, перед самым концом смены, Коннор зашел в кабинет читок. Хотел забрать рюкзак. И замер на пороге. На столе, рядом с его рюкзаком, стоял стаканчик кофе. Еще теплый. И рядом — маленькая записка. Он подошел, взял ее. На клочке бумаги было написано всего два слова. «Не сломается» Почерк Хадсона. Коннор сжал записку в кулаке, прижал к губам и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, что это значило. Прощение? Намек? Еще один шанс? Но он знал одно — он не уйдет сегодня, пока не найдет Хадсона и не скажет то, что должен был сказать пять дней назад. Коннор сунул записку в карман и вышел в коридор. — Хадсон… — прошептал он, вглядываясь в полумрак, — Где ты? После того как Хадсон оставил очередной кофе для Сторри, он вернулся в ту самую гримерку, где они засыпали вместе до недавних пор. Он оставил двери открытыми, специально. Включил этот бесящий ночник, который однажды притащил сюда Коннор со словами «Он милый», лег на диван, на этот раз лицом к стене, и обнял себя, практически укутываясь в свое худи. Он лежал, вслушиваясь в каждый шаг и шорох. Он знал, что в студии остались только трое человек — он, Коннор и охранник на первом этаже. Хадсон уловил бормотание, тихое, неразборчивое, а затем шаги — стремительные, глухие. Он знал чьи это шаги. Он выучил его походку. Коннор зашел в комнату осторожно, будто боялся спугнуть. Он смотрел на Хадсона — тот лежал на диване, свернувшись калачиком, лицом к стене, и казался таким маленьким и беззащитным в своем худи. Дверь была открыта. Специально. Для него. Хадсон не открыл глаз. Он только произнес: — Если ты сейчас закроешь эту чертову дверь, ляжешь рядом и обнимешь меня, я тебя выслушаю, — он поерзал на своем месте, все также оставаясь лицом к стене и с закрытыми глазами, — Но и мне есть, что сказать. Решай. Коннор замер на пороге, услышав эти слова. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, часто и глухо. Он шагнул внутрь, тихо притворил дверь за собой — щелчок замка показался ему оглушительным в тишине. Подошел к дивану, скинул кроссовки, не глядя, куда они упали. Лег на спину рядом с Хадсоном, чувствуя, как пружинит старый диван под их весом. Повернулся на бок. Обнял. Прижался грудью к спине Хадсона, чувствуя тепло чужого тела через ткань худи. Руку положил поверх руки Хадсона, которая лежала на его собственном боку. Не сжал. Просто накрыл. Хадсон заметно вздрогнул, когда Коннор обнял его со спины. Уильямс прижался к нему сразу же, переплетая их пальцы рук, и сжимая так крепко, до боли. До ощутимой боли, чтобы дать понять себе, что Коннор реальность, и он его действительно обнимает. — Я здесь, — прошептал Коннор, уткнувшись носом в затылок Хадсона. — Я закрыл дверь. Я лег. Я обнимаю. Я слушаю. Я правда слушаю. Каждое слово. Голос его дрожал — от облегчения, от усталости, от того, что эти дни ада наконец закончились. Он чувствовал, как Хадсон дышит — часто, неровно. Как его пальцы чуть заметно дрожат в руке Коннора. Он замолчал, давая Хадсону время. Давая себе время — просто быть рядом. Чувствовать его запах, его тепло, его дыхание. В комнате горел тот самый дурацкий ночник, который Коннор притащил однажды. Сейчас его тусклый свет казался единственным уютным пятном в этом мире. — Я скучал, — добавил Коннор шепотом, — Каждую минуту. Я идиот. Я знаю. Он замолчал и просто ждал. Слушал дыхание Хадсона. Слушал тишину. И боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий, только-только начавший восстанавливаться мир. Хадсон кожей затылка чувствует каждое шевеление губ Коннора, и невольно улыбается приятному чувству, что нарастает в животе. Только теперь это чувство не кажется чужим. Оно кажется ему знакомым, просто оно раскрылось с новой силой. Хадсон теребит второй рукой свободный край рукава кофты Коннора, собирается с мыслями — привычка. — Я тоже скучал. Скучал по тебе. По твоему запаху, голосу. По твоему дурацкому смеху, по твоим мягким кудряшкам, — Хадсон улыбается, не скрывая этого. Его голос звучит тихо, но уверенно. — Ты полный идиот, Коннор Сторри. Самый раздражающий и бесячий. Самый занудный и скучный, — он прижимается спиной ближе к груди Сторри, ощущая жар его тела даже через слои одежды. Коннор почувствовал, как Хадсон прижимается спиной ближе к его груди, и машинально обнял крепче — рукой поверх руки Хадсона, второй — под голову, чтобы было удобнее. Нос уткнулся в волосы, и Коннор вдохнул знакомый запах — шампунь, кофе, чуть-чуть дыма от сигарет. Домашний запах. Запах, по которому он сходил с ума все дни порознь. — Но ты мне нужен. Мне нужно твое кофе. Твоя папка. Твоя чертова зажигалка и дурацкий светильник. Мне нужно твое полотенце, потому что на руке спать неудобно. Мне нужен ты, когда я сплю здесь днем, понимаешь? — он замолкает, подбирая слова, но такие чтобы Коннор не вскочил, покручивая у виска и ушел. Это последнее чего хотел бы сейчас Уильямс. Коннор слушал, не перебивая. Каждое слово Хадсона падало в него, как капли дождя в сухую землю — жадно, благодарно, до боли. — И я до сих пор понять не могу, почему ты решил, что мне нельзя к этому привыкать. Я уже позволил привыкнуть. Ты уже стал частью. Чего не знаю, но ты стал. Ты просто полный идиот, — он едва заметно покачал головой и открыл наконец-то глаза, утыкаясь взглядом в темноту перед собой. «Я уже стал частью» Коннор закрыл глаза на секунду, когда услышал это. Внутри все перевернулось — не больно, а как-то сладко-тяжело, будто сердце наконец сдвинулось с мертвой точки. Рука в его руке сжалась, и Хадсон сжал ее в ответ, приземляя. Коннор чувствовал, как переплетены их пальцы, как Хадсон сжимает его руку так сильно, что кости почти хрустят. И ему это нравилось. Эта боль была настоящей. Живой. Доказывала, что они оба здесь. — Теперь твоя очередь. Говори. Я обещал, что выслушаю. — Моя очередь, — тихо повторил Коннор, чувствуя, как голос садится. Он замолчал на несколько секунд, собираясь с мыслями. Хадсон не торопил. Просто лежал рядом, сжимая его руку, теребя край рукава. — Ты прав. Я полный идиот, — начал Коннор, и в голосе его проскользнула горькая усмешка, — Самый раздражающий и бесячий. Самый занудный и скучный. Это ты про меня? Или про персонажа, которого мы играем? Он чуть усмехнулся, но тут же посерьезнел. — Я испугался, Хадсон. Не тебя. Себя, — Коннор глубоко вздохнул, чувствуя, как грудь Хадсона поднимается и опускается в том же ритме, — Я понял, что привык к тебе. К твоему молчанию. К твоим дурацким привычкам — тереть переносицу, когда устаешь, сжимать кулаки под столом, когда злишься, пить мой кофе, даже не спросив. Я понял, что ты стал мне нужен. Не для работы. Не для съемок. Для жизни. Он замолчал, сглотнул. Слова давались тяжело — он не привык говорить о таких вещах вслух. — И мне стало страшно. Потому что съемки когда-нибудь закончатся. Мы разойдемся по своим домам, по новым проектам, и я подумал — что останется? Что останется от нас? — Коннор зарылся носом в волосы Хадсона, пряча лицо. — Я купил ту зажигалку, потому что боялся, что однажды ты перестанешь брать мою. Что ты устанешь от меня. Что ты поймешь, что я — не тот, кто тебе нужен. И я решил сделать это первым. Отстраниться первым. Чтобы было не так больно. Голос его дрогнул. — Глупо, да? Я думал, что защищаю нас обоих. А получилось, что просто сделал больно. Тебе. И себе. Он замолчал, почувствовал, как глаза защипало, и зажмурился, прогоняя эту слабость. Потом добавил почти шепотом: — Но ты остался. Несмотря на то, что я идиот. Несмотря на то, что я оттолкнул тебя. Ты остался. И приносил мне кофе каждый день. Он невесомо коснулся губами затылка Хадсона — почти случайно, но на самом деле очень осознанно. — Я не хочу тебя терять, — сказал Коннор, и голос его стал тверже, — Не хочу, чтобы это заканчивалось. Ни после съемок, ни когда-либо еще. Я не знаю, как это назвать. Не знаю, что мы делаем и куда идем. Но я знаю, что мне хорошо, когда ты рядом. Что я скучаю, когда тебя нет. Что я смотрю на тебя и думаю — черт, как же мне повезло, что ты оказался в тот день на кастинге. Он замолчал, чувствуя, как сердце колотится где-то в ребрах. — Я не буду больше покупать зажигалки, — пообещал он тихо, — Потому что зеленая — она наша. Коннор пошевелился, чуть отстранился, чтобы заглянуть Хадсону в лицо. Развернул его осторожно, не отпуская руки, и посмотрел в глаза — карие, с темными ободками, сейчас блестящие в тусклом свете ночника. Он поднял их переплетенные руки и на секунду прижал к своим губам — просто так, не думая. Хадсон чувствует прикосновение мягких пухлых губ Коннора к своей коже. Это новый физический контакт, который заставляет сердце Хадсона бухнуть в пятки, вернуться на место и сделать огромный кульбит в грудной клетке. — Прости меня. За зажигалку. За эти дни, — Коннор криво усмехнулся. Он снова притянул Хадсона к себе, утыкаясь носом в его волосы. — Я здесь. Я не уйду. И ты теперь никуда не денешься от моего термоса и полотенца. Коннор замолчал. Дождь за окном давно кончился, и в тишине было слышно только их дыхание — ровное, спокойное, одно на двоих. Хадсон ощущает себя парящим. Словно он скинул каменный балласт. Чувствует себя слишком свободным. Даже в крепких объятиях этого несносного мужчины. Его руки, что обнимают, голос, что успокаивает, слова, что объясняют — все заземляет Хадсона. Дает ему ощущения полной реальности. Эта реальность ему нравится до чертиков. Теперь грудь ходит ходуном. Он вдыхает знакомый запах Коннора, успокаивающий — цитрус, сандал и дым. Почти родной. И начинает ощущать, что этот запах въелся к нему под кожу — а он и не против. Хадсон чуть отстраняется, но не для того, чтобы уйти или отвернуться, а для того, чтобы перевернуться полностью лицом к Коннору и посмотреть в его глаза — чистые, голубые, все с такой же красивой радужкой. Они словно светятся в этом полумраке и гипнотизируют. Коннор почувствовал, как Хадсон отстраняется, и на секунду в груди кольнуло холодом — но тот не уходил. Только смотрел. Смотрел так, как никогда раньше. В карих глазах, блестящих в полумраке ночника, Коннор увидел что-то новое. Что-то, от чего у него перехватило дыхание. Хадсон облизывает свои губы и опускает взгляд ниже — на губы Коннора. Те блестят, выглядят мягко, как персик. «Какие они на вкус?» — думает он, и накрывает губы Сторри своими. Поцелуй получается мягким, трепетным и осторожным. Хадсон не напирает, просто накрывает его губы своими, выжидает. А у самого грудь щемит от сладких чувств. Коннор замер. Сердце пропустило удар, потом еще один. Воздух в комнате стал тяжелым, почти осязаемым. Он не ожидал этого. Не сейчас. Не после всего, что было между ними за последние дни. Но когда губы Хадсона смелее сомкнулись на его губах, все мысли исчезли. Осталось только это — тепло, мягкость, едва уловимый вкус кофе и дыма. Коннор не двинулся с места. Только сжал Хадсона сильнее. Углубил поцелуй. И просто позволил себе чувствовать. Секунду. Другую. Третью. Его рука, лежавшая на спине Хадсона, еще раз сжалась — не сильно, просто напоминая себе, что это реальность. Что Хадсон здесь. Что он сам здесь. Что они оба здесь — в этой маленькой гримерке, под тусклым светом дурацкого ночника, в тишине, нарушаемой только их дыханием. Губы Хадсона были мягкими. Теплыми. Чуть солоноватыми — может, от слез, которые тот так и не проронил, а может, от усталости. Коннор не знал. Ему было все равно. Он отстранился первым — едва-едва, на миллиметр. Открыл глаза и посмотрел на Хадсона. В полутьме его лицо казалось почти прозрачным — чуть смуглым, уставшим, но счастливым. Коннор надеялся, что счастливым. — Хадсон, — прошептал он, и голос его сорвался. Он не знал, что сказать. Спасибо? Не уходи? Вместо этого Коннор провел большим пальцем по скуле Хадсона — легко, почти невесомо. Убрал прядь волос, упавшую на глаза. И улыбнулся — впервые за четыре дня настоящей, не кривой, не усталой улыбкой. — Это было… — он запнулся, подбирая слово. — Правильно. Он не знал, правильно ли выразился. Но чувствовал — да. Это было правильно. Все, что привело их к этому моменту — дурацкая читка, синяя зажигалка, четыре дня молчания, кофе из автомата, записка «Не сломается» — все это было правильным. Потому что все это привело сюда. К этому дивану. К этому поцелую. Коннор снова притянул Хадсона к себе — нежно, почти благоговейно. Уткнулся носом в его макушку, вдохнул знакомый запах и почувствовал, как напряжение, копившееся внутри, наконец отпускает. — Ты не представляешь, как я по тебе скучал, — прошептал он в волосы. Он лежал, чувствуя, как сердце Хадсона бьется в унисон с его собственным. И думал — а может, не такой уж он и идиот? Может, иногда нужно было сделать неправильно, чтобы прийти к правильному? Дурацкий ночник мигал в такт их дыханию. За окном начинался новый день. А они лежали, обнявшись, и не хотели отпускать друг друга.