Термос, гримерка и зажигалка

В новом непривычном темпе началась последняя неделя съемок. Эта неделя летела быстрее, чем Коннор успевал осознавать происходящее. Каждый день был наполнен работой — но теперь работа перестала быть просто работой. Она стала чем-то общим. Их общим. Площадка просто гудела от восторга, потому что работа главных героев — актеров Хадсона Уильямса и Коннора Сторри — была на высшем уровне. Каждая сцена, неважно, снималась она днем или ночью, в жару или в дождь и слякоть, получалась аж с первого дубля. На все это конечно повлияла та ночь, которая сблизила двух мужчин. Они были вместе. Почти всегда. Теперь не только потому что они снимались вместе. Они были парой, хоть никогда оба не произносили это. Официально никаких подтверждений тоже не было, они скрывались. Ну, хотя бы пытались делать это. Но первым кто заметил изменения во взаимоотношениях Хадсона и Коннора — стала Лиза. Она все чаще кидала двусмысленные фразы, которые заставляли краснеть Хадсона до кончиков ушей. Мужчины все чаще проводили время вместе, буквально не отлипали друг от друга. Каждое их действие было почти совместным. Почему почти? Потому что на ночь они уезжали по своим домам. Их маленькие ритуалы стали рутиной. На читке сценария они сидели вместе, все также пили из термоса черный кофе. Хадсон даже наклеил на него стикер с подписью «Хад и Кон», чтобы никто больше не трогал термос. Он был их. Коннор сначала посмеялся, но термос больше никому не давал. Даже когда Лиза просила глоток, он мотал головой и кивал на автомат с кофе. Тот, кто хотел пить, мог купить себе сам. Но помимо этого они касались друг друга. Постоянно. Как будто не могли иначе. То Хадсон прикоснется к волосам Коннора, якобы убирая выбившуюся прядь за ухо. То Коннор мягко гладил Хадсона по спине, якобы держа руку на спинке его стула, мол, так удобнее. То их ноги под столом соприкасались друг с другом, почти случайно, но это прикосновение значило «Я здесь. Ты здесь. Мы здесь.» В павильоне они все чаще находились в пространстве друг друга, приобнимая за пояс, похлопывания по плечу, или просто встрепенуть по волосам — мол, просто повторяем сцену, проверяем сценарий. На дневных перерывах они все также оставались подремать в теперь уже их гримерке. Коннор первым заходил, проверял, что никого нет, и только тогда закрывал дверь. Хадсон ждал внутри, сидя на диване и листая сценарий — или просто глядя в стену. Коннор подходил, садился рядом, обнимал. Они целовались — долго, неторопливо, смакуя каждое прикосновение. Хадсон пах кофе и дымом, и Коннор не мог насытиться этим запахом. Иногда Хадсон разрешал Коннору спать у стены — тогда Коннор чувствовал теплую ладонь на своей груди и засыпал мгновенно. — Ты сегодня особенно красивый, — говорил Коннор иногда, просто чтобы увидеть, как Хадсон краснеет и отворачивается. — Заткнись, — бормотал тот, но уши его розовели, и Коннор знал — ему приятно. На перекуре они тоже стояли в обнимку, потому что рядом не было глаз. Туда почти никто не приходил. Кроме Арта, который напоминал, что съемки идут и все их ждут. Коннор курил меньше — больше смотрел на Хадсона, на то, как тот выпускает дым, как щурится, как поправляет волосы. Однажды их застал Арт — вбежал с криком «Вас там все ждут!» и замер, увидев, как Хадсон почти выпрыгивает из объятий Коннора. Коннор тогда рассмеялся — громко, открыто — а Хадсон покраснел до кончиков ушей и долго не разговаривал с ним, надув губы. — Ты специально? — спросил он потом, когда они остались одни. — Нет, — соврал Коннор и поцеловал его в уголок губ, — Ладно, да. Ты слишком милый, когда злишься. Хадсон толкнул его в плечо, но не сильно. И улыбнулся. Вечером бывало они подвозили друг друга, наслаждаясь прохладными вечерами. Утром иногда заезжали друг за другом, останавливались по пути в любимой кофейне Коннора, брали там круассаны и ели в машине перед тем как зайти в студию. Все было слишком хорошо. Хадсон изменился. Он перестал язвить и подкалывать, хотя шуточные перепалки и были — это уже как часть их двоих — но всегда заканчивались надутыми щеками Хадсона и легким прикосновением Коннора. Хадсон не мог долго держать обиду на него, даже если в шутку. Коннор ему нравился. Очень нравился. Но одно осталось неизменным — с другими Хадсон превращался в бешеного пса. Он по-прежнему был холоден с остальными актерами и съемочной группой, редко улыбался, почти не шутил. Но стоило Коннору подойти — и лед таял. Хадсон оживал, начинал язвить, спорить, смеяться. Коннор ловил себя на том, что ему нравится быть единственным, кто видит Хадсона настоящего. Для Хадсона эти последние дни стали чередой непрерывного, почти болезненного привыкания к чему-то, чего он раньше не знал. Непривычно было все. Непривычно — просыпаться с мыслью не о сценарии, а о том, увидит ли он Коннора через час. Непривычно — заезжать в кофейню за круассанами, хотя раньше он терпеть не мог сладкое по утрам. Непривычно — ловить себя на том, что его рука сама тянется к волосам Коннора, чтобы убрать выбившуюся прядь, и он делает это не думая, на автомате, будто всегда так было. Хадсон привык контролировать каждое свое движение, каждое слово, каждый взгляд. Он выстроил вокруг себя систему — четкую, холодную, безопасную. А Коннор Сторри ворвался в эту систему и разнес ее в щепки. И Хадсон не мог сопротивляться. Он чувствовал это — как магнитом тянет. Каждый раз, когда Коннор входил в павильон, Хадсон поднимал голову раньше, чем успевал подумать. Каждый раз, когда Коннор садился рядом, их ноги под столом соприкасались — и Хадсон не убирал свою. Каждый раз, когда Коннор обнимал его в гримерке, Хадсон закрывал глаза и думал: «Только не отпускай» Эти ощущения были нереальными. Они не вписывались в его привычный мир, где все делилось на черное и белое, на «своих» и «чужих». Коннор стал исключением из всех правил. «Почему он?» Он не знал ответа. Или не хотел знать. Потому что если бы он признался себе, что это — любовь, пришлось бы признать, что он стал уязвимым. А Хадсон ненавидел уязвимость. Но с Коннором она не пугала. Она была... теплой. Как этот дурацкий термос с надписью «Хад и Кон», из которого они пили по очереди. Как пальцы Коннора, которые гладили его спину во время читки, будто случайно, но на самом деле — совсем нет. Как его шепот в полумраке гримерки: «Ты сегодня особенно красивый», от которого у Хадсона розовели уши, а сердце ухало куда-то в пятки. Хадсон не умел быть мягким. Не умел быть нежным. Но с Коннором это получалось само собой. «Ты как наркотик» — хотел сказать Хадсон однажды, когда они лежали в обнимку после очередного дубля. Но промолчал. Испугался. Слишком много. Слишком правдиво. Вместо этого он просто сжал пальцы Коннора чуть сильнее и уткнулся носом ему в плечо. Коннор пах кофе и дымом. И еще чем-то неуловимым, что Хадсон не мог описать, но узнавал из тысячи других запахов. Этот запах стал для него родным. Домашним. Одно он знал точно — он не хотел, чтобы это заканчивалось. Эти дни, когда они не отлипали друг от друга. Эти взгляды, которые говорили больше, чем слова. Эти прикосновения, от которых по коже бежали мурашки. И Хадсон сдался. Позволил себе чувствовать. Позволил себе хотеть. Позволил себе быть счастливым — по-настоящему, без оглядки. Ему было непривычно. Страшно. Иногда — до чертиков. Но он не хотел возвращаться к тому, как было раньше. Ни за что. Как наркотик? Возможно. Но Хадсон не хотел лечиться. Но съемки подходили к концу. И однажды вечером, сидя в машине перед домом Хадсона, Коннор вдруг сказал: — Что мы будем делать, когда все это закончится? Он не смотрел на Хадсона. Смотрел на руль, на свои пальцы, сжимающие его. Внутри поднималась знакомая тревога — та самая, из-за которой он купил синюю зажигалку. Конечно Хадсон задумывался об этом. Он прекрасно понимал, что буквально через пару дней все закончится. Но он не хотел. Нет, конечно он хотел, чтобы съемки поскорее закончились потому что он устал, но он не хотел чтобы их история с Коннором закончилась вместе с ними. Его переполняло от эмоций. Причем, от разных — счастье, тепло, нежность к Коннору, и злость, напряжение, строгость к себе. Он не знал как правильно сохранить их отношения, ведь если сейчас их взаимодействия понятны всем — и СМИ и рабочей команде — потому что они снимаются вместе, то после завершения сериала у них будут вопросы почему два актера слишком много проводят времени вместе. Да, можно было бы сказать, что они хорошие друзья, но Хадсон боялся, что что-то пойдет не так. Он всегда скрывал любые подробности своей частной жизни. Его это пугало. Но в то же время он не хотел терять Коннора из-за своего бредового страха. Хадсон сидел с поникшей головой и слушал Коннора, в моменте он даже протянул к нему руку и вцепился в его ладонь так, словно эта встреча последняя. — Я не хочу, чтобы мы перестали видеться, — добавил Коннор тихо, — Я не хочу, чтобы это был просто рабочий роман, который забывается через месяц. Он повернул голову к Хадсону. В салоне было темно, только свет от фонарей падал на его лицо, делая черты резче, а глаза — глубже. — Я хочу, чтобы ты был в моей жизни. Коннор замолчал, давая Хадсону время. Давая себе время — не испугаться собственных слов. — Я люблю тебя, — сказал он наконец. Просто. Без подготовки. — Я люблю тебя, Хадсон. И что-то в голове Хадсона стрельнуло. Как озарение, как ответ на все вопросы, словно эта фраза стала единственным спасением во всей пучине его страхов. Они никогда не признавались друг другу. Никогда не говорили, что любят. Только рабочие фразы «Ты мне нравишься — ты мне тоже». Он поднял голову так резко, что шея хрустнула, а в глазах забегали мушки. Он посмотрел в глаза Сторри — все такие же светлые, красивые, небесно-голубые, гипнотизирующие. — Конни... — тихо произнес он, но голоса своего не слышал, в его голове все также звучала фраза «Я люблю тебя». Конни — ласковое сокращение, которое Хадсон однажды выпалил на читке при всех. Потом он еще три дня прятал глаза от любопытных глаз. Коннор смотрел на Хадсона и чувствовал, как его собственное сердце разрывается на части. Не от боли — от полноты. От того, как много всего помещалось в этом человеке, который сидел рядом, сжимал его руку до хруста в костях и плакал. Плакал впервые на его глазах. Не скрываясь. Не отворачиваясь. «Конни» Коннор помнил, как внутри что-то перевернулось, когда он услышал это в первый раз. Тогда он не понял, что именно. Теперь — понимал. Любовь. Это была любовь. С самого начала. Просто они оба были слишком глупыми, чтобы это разглядеть. — Хадди, — прошептал Коннор в ответ, потому что не мог иначе. Потому что это имя стало их тайным языком, их маленьким миром, в котором никто не властен. Хадди — а это ласковое сокращение сказал Коннор, когда они лежали в гримерке, засыпая. Тогда Хадсон понял, что его глаза на мокром месте. И сейчас, в этой машине, при свете уличных фонарей, его глаза тоже были на мокром месте. Почти стеклянные из-за скопившихся слез. — Я тебя тоже люблю... — шепчет Хадсон и прикрывает глаза, давая слезам брызнуть из его глаз. Он почувствовал как щеки начинают гореть там, где скатились горячие капельки слез, оставляя за собой мокрые дорожки. — Господи, Конни, я так чертовски тебя люблю, — он шмыгает носом, но продолжает сквозь всхлипы, — Я могу быть дураком и полным идиотом, когда обижаюсь на тебя, огрызаюсь, но мое сердце так болит от моей любви к тебе. Ты самое лучшее, что происходило со мной. Блядь, Конни... — и он плачет. Не громко, а тихо. Так чтобы только Коннор слышал. Коннор видел, как слезы текут по щекам Хадсона, как блестят в свете фонарей. Как Хадсон шмыгает носом, пытается говорить сквозь всхлипы, и каждое слово врезается в сердце Коннора с новой силой. Он не выдержал. Потянул Хадсона на себя — резко, почти грубо, прижимая к груди так сильно, будто хотел, чтобы они стали одним целым. Одной плотью. Одним дыханием. Одним целым, которое никто и ничто не сможет разорвать. — Тише, — прошептал он, уткнувшись носом в волосы Хадсона, чувствуя, как тот дрожит в его объятиях, — Я здесь. Я никуда не уйду. Он гладил Хадсона по спине — медленно, успокаивающе. Проводил рукой по его волосам, откидывая их со лба. Целовал в макушку — невесомо, благоговейно. — Ты не дурак, — сказал Коннор, и голос его дрожал, — Ты не идиот. Ты самый умный, самый талантливый, самый красивый человек, которого я когда-либо встречал. И твоя любовь — это единственное, что имеет для меня значение. Он отстранился чуть-чуть, чтобы заглянуть в лицо Хадсона. Провел большими пальцами по его щекам, стирая слезы. Посмотрел в эти карие глаза — красные, опухшие, но такие родные, такие любимые. — Ты самое лучшее, что происходило со мной, — повторил он слова Хадсона, потому что они были правдой, — И я не позволю этому закончиться. Мы что-нибудь придумаем. Он поцеловал Хадсона. Нежно. Долго. Смакуя каждое прикосновение, каждый вздох. Вкус слез смешивался со вкусом кофе и дыма, и Коннор чувствовал, как внутри разливается тепло — огромное, всепоглощающее. — Я люблю тебя, Хадсон Уильямс, — сказал он, отстраняясь на миллиметр, — Я люблю тебя так, что мне больно. В хорошем смысле. Он снова притянул Хадсона к себе, укутывая в свои объятия. В машине было тихо. Только их дыхание и редкие всхлипы Хадсона, которые постепенно затихали. Тепло тела Коннора, его шепот, что предназначался только Хадсону, его руки, его мелкие поцелуи, дрожащий голос, все это успокаивало Хадсона. Как самые сильные транквилизаторы. Слезы перестали течь, он все меньше всхлипывал. На его губах появилась почти детская улыбка, которую Коннор, скорее всего, чувствовал тем местом, куда утыкался нос Хадсона — в плечо. Они сидели вот так, обнявшись и прижавшись, друг к другу, словно слились в одно целое, еще минут десять, просто потому что Хадсон не мог отпустить сейчас Коннора. Он ни за что и никогда его не отпустит. Он стал слишком зависимым от него, Коннор стал слишком родным и любимым. Его человеком. И он, наконец-таки, понял. Та злость, те грубые подколки и взаимная ненависть в самом начале их знакомства и работы, это была не ненависть. Эта была любовь. Горячая, острая, она вспыхнула красным пламенем, обожгла их сердца и припечатала друг к другу. Эта любовь обжигает, но приятно, в ней невозможно не утонуть. Такая любовь случается раз в столетия. И она произошла с ними. «Он — моя судьба» — думает Хадсон и улыбается еще шире собственным мыслям. Только поняли они, что это любовь поздно. Когда успели нанести друг другу раны, причинить колкую боль. Но сейчас, находясь в объятиях друг друга, они словно зализывали эти раны, надеясь, что шармов не останется. — Может останешься у меня? — спрашивает Хадсон, когда они отлипают друг друга и Коннор открывает окно, чтобы проветрить салон. Хадсон как-то игриво проводит указательным пальцем по коленке Сторри и закусывает нижнюю губу. — В прошлый раз ты оставил у меня свои вещи. Я их постирал, поэтому тебе не нужно возвращаться домой, — он вырисовывает круги пальцем на коленке Коннора, а в конце слабо сжимает его ногу, ближе к бедрам. Коннор почувствовал этот жест — игривый, почти невесомый, но такой многообещающий. Он перевел взгляд с окна на руку Хадсона, потом поднял глаза на него самого. На эту почти детскую улыбку, на закушенную нижнюю губу, на взгляд — теплый, родной, обещающий. Коннор усмехнулся — тихо, с хрипотцой. Да, он помнил тот вечер. Они засиделись допоздна, пили вино, смотрели какой-то дурацкий фильм, а потом Коннор уснул на диване, а утром уехал на съемки, забыв и футболку, и джинсы, и даже носки. Благо у него была с собой чистая сменная одежда. Хадсон тогда ничего не сказал. Только посмотрел как-то странно — и Коннор не понял, что это был за взгляд. Теперь — понимал. — Ты постирал мои вещи, — повторил Коннор, растягивая слова, будто пробуя их на вкус, — И молчал об этом четыре дня. Он накрыл ладонью руку Хадсона, сжимавшую его ногу ближе к бедру, и переплел их пальцы. Посмотрел в глаза — карие, с темными ободками, все еще влажные после слез, но уже светящиеся чем-то новым. Озорством? Игривостью? Коннор не знал. Но ему нравилось это выражение. — Хадди, — сказал он тихо, наклоняясь ближе, — Ты сейчас серьезно? Приглашаешь меня к себе? На ночь? Зная, что у меня нет ни зубной щетки, ни сменной футболки, кроме той, что ты постирал? Он говорил, а сам уже знал ответ. Знал, что поедет. Знал, что останется. Потому что не мог иначе. Потому что после того, как они оба признались в любви, возвращаться в пустую квартиру, где пахнет только одиночеством и старым кофе, было выше его сил. — Ладно, уговорил, — выдохнул Коннор, касаясь губами уголка губ Хадсона. — Пошли. Но ты предупрежден: я ворую одеяло во сне и разговариваю. Иногда на выдуманном языке. Он отстранился, заглушил двигатель и посмотрел на Хадсона. В свете фонарей его лицо казалось почти прозрачным — уставшим, но счастливым. Коннор надеялся, что счастливым. Дом Хадсона встретил их привычным уютом. Здесь пахло кофе, дымом и чем-то хвойным. Так пах сам Хадсон. Коннор здесь уже был, поэтому почти по хозяйски прошел вперед, скинул кроссовки и джинсовку в прихожей. Отправился на кухню и поставил чайник, потому что знал — Хадсон любил вечерами пить зеленый чай. На кухне горела только подсветка — недавно Коннор ее починил, потому что знал — Хадсон не любит основной свет, потому что он слишком яркий. Коннор чувствовал себя дома. Не в гостях — именно дома. А Хадсон тихо следовал в своем же доме за ним, наблюдал и тихо улыбался. Потому что Коннор знал Хадсона. Он знал его привычки, его рутину, его систему. И он идеально вписывался везде. Он идеально вписывался в интерьер кухни — стеллаж с книгами и наградами, темно-коричневый мягкий диван, кухонная мраморная панель — серая, поэтому Коннор выглядел слишком золотым на этом фоне. Серый холодильник тихо пискнул, когда его открыл Коннор и достал банку колы — Хадсон знал, что он ее любит не меньше, чем кофе. Дверца настенного шкафчика тихо скрипнула, когда Коннор достал две зеленые кружки — Хадсон знал, что это его любимый цвет, поэтому купил две одинаковые для них. Когда чайник вскипел Коннор налил ему чай и открыл другой шкафчик, где лежал подсластитель — Хадсон знал, что обычный сахар Коннору не по душе, поэтому купил подсластитель, и даже сам полностью перешел на него. Хадсон знал Коннора. Также хорошо как Коннор его. Он покачал своим мыслям головой и только сейчас заметил, что все время стоял и наблюдал за тем, как Коннор выглядит на его кухне и что он делает. — Я в душ, можешь пока заказать доставку еды. Мне лень готовить, — сказал он мягко и протянул свой телефон Коннору, а сам удалился в свою спальню. Коннор забрал его телефон и заказал еду — пиццу, потому что оба любили пиццу, с пепперони и оливками, без лука, потому что Хадсон его терпеть не мог. Заодно добавил сырные палочки, потому что знал — Хадсон тайно обожает их, хотя никогда не признается. Телефон Хадсона был разблокирован. Коннор не стал проверять сообщения или фотографии — просто открыл доставку, сделал заказ и положил телефон на стол. Этого было достаточно. Этого было слишком много — он чувствовал себя так, будто они уже живут вместе. И ему это нравилось. Когда Хадсон вышел из душа в халате — темно-зеленом, том самом, который Коннор подарил ему на прошлой неделе, потому что увидел в магазине и подумал: «Этот цвет подходит к его глазам» — Коннор уже сидел на диване, перебирая каналы на телевизоре. Ничего не искал. Просто делал вид, что занят. — Твоя очередь идти в душ. Я оставил полотенце и твою сменную одежду на тумбочке в ванной, — произнес он и чмокнул Коннора в уголок губ, на последок хлопая его по ягодице — игриво. Коннор усмехнулся — тихо, довольно. — Ты становишься нахальнее с каждым днем, — заметил он, но встал и послушно направился в ванную. Ванная пахла Хадсоном — мятой и хвоей. На тумбочке лежали свежее полотенце и стопка одежды. Коннор развернул ее — мягкая серая кофта Хадсона, домашние штаны и футболка Коннора. Все пахнущее Хадсоном. Позже он надел это с каким-то странным, почти благоговейным чувством. Когда он вернулся в гостиную, Хадсон уже лежал на диване, раскинувшись, и смотрел в потолок. Услышав шаги, повернул голову — и его глаза прошлись по Коннору, остановились на кофте, на влажных волосах, на том, как он выглядит — домашний, уютный, свой. Коннор не успел сесть — Хадсон обвил его руками и ногами, притянул к себе, уткнулся носом в плечо. «Он мой. Никому не отдам» — Ты пахнешь мной, — сказал Хадсон, и голос его звучал приглушенно, довольно, — Это приятно. Коннор рассмеялся — тихо, грудью. Обнял Хадсона в ответ, провел рукой по его спине, чувствуя мягкость махрового халата, тепло тела под ним. — А ты пахнешь собой, — ответил он, уткнувшись носом в макушку Хадсона, — Это тоже приятно. Очень. Они лежали так, переплетенные, пока не раздался звонок в дверь. Коннор нехотя отстранился — Хадсон застонал, не желая отпускать. — Пицца, — напомнил Коннор, чмокнув его в висок, — Я быстро. Он принес коробку, поставил на журнальный столик, скинул крышку. Пар пошел вверх, запах пепперони заполнил комнату. Хадсон тут же ожил, сел, потянулся за куском. — Ты заказал сырные палочки? — спросил он, и в голосе его слышалось плохо скрываемое удовольствие. — Конечно, — ответил Коннор, садясь рядом и беря свой кусок, — Я же знаю, что ты их обожаешь. Хотя ты никогда не признаешься. Хадсон покраснел — Коннор видел это даже в полумраке гостиной. — Заткнись, — буркнул Хадсон, но взял сырную палочку и откусил кусок, довольно жмурясь. Коннор смотрел на него и чувствовал, как сердце наполняется чем-то теплым, огромным, почти болезненным. Любовью. Самой обычной человеческой любовью, которая делает обычные вещи — пиццу, зеленые кружки, дурацкие сырные палочки — важными. Памятными. Жизнью. — Что ты на меня смотришь? — спросил Хадсон, не поднимая глаз. — Просто любуюсь, — ответил Коннор, и это было правдой, — Можно? Или нужен талончик? Хадсон фыркнул, но уголки его губ поползли вверх. — Талоны закончились, — сказал он, — Но для тебя сделаем исключение. Он подсел ближе, прижался плечом к плечу Коннора, и они ели пиццу, смотрели какой-то дурацкий фильм и не замечали времени. А когда еда закончилась, а фильм — нет, Хадсон просто положил голову Коннору на плечо и закрыл глаза. Коннор запустил пальцы в его еще влажные волосы, перебирая пряди, и чувствовал, как Хадсон расслабляется под его прикосновениями, как его дыхание становится ровным. — Конни? — тихо позвал Хадсон. — М? — отозвался Коннор, не прекращая гладить его по голове. — Я люблю тебя. Коннор улыбнулся. Эти слова все еще звучали для него как чудо. Как нечто слишком хорошее, чтобы быть правдой. Но это было правдой. — Я тебя тоже люблю, Хадди, — ответил он, целуя Хадсона в висок, — Очень сильно. На рекламах Хадсон не мог оторваться от губ Коннора. Он стал смелее в поцелуях, целуя жарко, требовательно, пуская язык, прикусывая губы Сторри. На очередной рекламе, что прервала скучный фильм — потому что целовать Коннора было куда интереснее — Хадсон снова потянулся к губам Коннора, но на этот раз в его глазах было что-то иное. Требовательное, горячее, томное. Он поцеловал Коннора медленно, сладко, тягуче. Дыхание сбилось, поэтому грудь ходила ходуном. И он почувствовал собственное возбуждение, что разливалось приятной нугой по всему телу. Набухший член в серых свободных штанах упирался в бедро Хадсону, и он поднял томный взгляд в глаза Сторри, сверкая желанием словно молниями. Он, не стесняясь, наклонился ближе, теперь перебираясь на массивные бедра Коннора, склонился носом к его шее, медленно вдыхая запах. Коннор пах Хадсоном. И от этого безумно сносило крышу. Хадсон специально медленно поцеловал Коннора в шею, выжидая реакции. Потому что такая близость для них была впервые. Коннор не сопротивлялся, когда Хадсон перебрался на его бедра, уселся сверху, склонился к шее. Чувствовал, как горячие губы касаются кожи, как дыхание щекочет. По телу пробежала дрожь — от предвкушения, от нежности, от того, что это впервые. Коннор запрокинул голову, давая Хадсону больше доступа, и провел рукой по его спине — медленно, чувствуя каждый позвонок через ткань халата. — Хадди, — выдохнул Коннор, и голос его сел, стал низким, хриплым. Он не знал, что сказать. Спросить, уверен ли он? Попросить продолжать? Или просто замолчать и позволить всему идти своим чередом? Он выбрал последнее. Коннор положил вторую руку на талию Хадсона, не сжимая — просто держа, просто чувствуя. Сердце колотилось где-то в горле, но страха не было. Было только желание — и Хадсон, который сидел на нем, целовал его шею, сводил с ума. — Ты уверен? — все же спросил Коннор, когда Хадсон на секунду отстранился. В голосе его слышалась хрипотца, напряжение, которое он едва сдерживал. Хадсон на секунду оторвался от шеи мужчины только для того чтобы ответить. Уверенно, несдержанно, но четко. Он просто кивнул, замечая такое же опасное и горячее желание в глазах напротив. Коннор увидел этот кивок — и внутри него что-то оборвалось. Или наоборот, завязалось в тугой, горячий узел. Он не знал. Знал только, что отступать некуда. И не хочется. Казалось, что глаза Коннора даже потемнели от желания. А потом Хадсон снова прикоснулся губами к горячей шее Коннора. Он впился зубами в пульсирующую жилку, не сильно, совсем слабо, но чтобы Коннор почувствовал все желание Хадсона. По спине Коннора пробежала дрожь, мурашки рассыпались по рукам. Он запрокинул голову еще выше, позволяя Хадсону делать все, что тот захочет. Каждая клеточка тела Уильямса горела. Да так сильно, что пришлось стянуть с себя халат. Это получилось неуклюже, потому что руки запутались, но Коннор помог с этим справиться. Потянул ткань вниз, освобождая плечи, провел ладонями по обнаженной коже, чувствуя, какая она горячая. Пальцы скользнули по лопаткам, по ребрам, по пояснице. Коннор не торопился. Смаковал каждое прикосновение. Коннор дышал тяжело, сбивчиво, не пытаясь сдерживаться. А когда из его горла вырвался сдавленный стон — короткий, низкий, — Хадсон сразу накрыл его губы своими, запечатывая звук. Коннор ответил на поцелуй — жарко, глубоко, чувствуя, как язык Хадсона сплетается с его, как их дыхание смешивается в одно. Хадсон ловил каждый вздох, каждый выдох и звук из уст Сторри. Это была симфония для его ушей. Услада. Голос Коннора поменялся — стал как будто темнее, грубее, тише. Хадсон никогда не слышал такого голоса, даже когда Коннор играл свою роль в этом сериале. Руки Хадсона блуждали по его телу, и Коннор отвечал тем же. Проводил ладонями по спине, по бокам, чувствуя, как Хадсон прогибается в пояснице, прижимаясь ближе. Горячие большие ладони Коннора просто с ума сводили Хадсона. Он таял словно шоколад, словно мед на солнце, поглощая этот жар. Его разум туманился от каждого касания, по телу пробегал ток, пуская пульсацию ниже живота. А потом его рука скользнула между ними — и накрыла твердый, горячий бугор на штанах Хадсона. Хадсон издал звук — короткий, сдавленный, почти скулеж. Он сам не знал, что это за звук. Но это был звук жаркого желания. Коннор почувствовал его на своих губах и от этого звука у него самого перехватило дыхание. Он сжал пальцы чуть сильнее, дразня через ткань, и отстранился от поцелуя на миллиметр, чтобы заглянуть в глаза Хадсона. Хадсон медленно толкнулся бедрами навстречу прикосновениям Сторри. На серых штанах уже проступало мокрое пятно естественной смазки, от чего Хадсону стало неловко — настолько Коннор возбуждал его. Он его правда хотел. Это не то пошлое, развратное и липкое желание. Это тягучее, жаркое и сладкое чувство, от которого не хочется убегать. В этом чувстве хочется раствориться как в океане соль, стать частью этого желания. — Я хочу тебя. Безумно, — шепчет Хадсон, сталкиваясь с голубыми глазами в полумраке. Свой голос он едва узнавал — тихий, томный, с хрипотцой, и полный честности и желания. От этого голоса низ живота Коннора скрутило еще сильнее. Коннор делал Хадсона уязвимым и он хотел его каждой клеточкой тела. Хадсон потянулся к краю футболки Коннора, потянул вверх — та легко поддалась — и стянул эту ненужную преграду. Хадсон тихо ахнул, когда перед ним открылся новый вид совершенства — голый торс Коннора Сторри. Тот самый рельефный торс, который Хадсон изучил до самых мелких деталей, только тогда он был под тканью, а сейчас нагим. И это завело Хадсона еще больше. Коннор видел, как расширились глаза Хадсона. Видел, как взгляд скользит по его груди, по животу, по ключицам — жадный, изучающий, голодный. Коннор почувствовал себя желанным. По-настоящему. Не как актер на обложке журнала — как мужчина, которого хочет другой мужчина. Которого хочет Хадсон. А потом Хадсон накинулся на него — рыкнул, впился в губы поцелуем, и Коннор ответил с той же жадностью. Руки Хадсона блуждали по его груди, пальцы касались сосков, и Коннор выгнулся навстречу, не сдерживая низкий, гортанный стон. Он провел ладонями по спине Хадсона — от лопаток до поясницы, сжимая ягодицы через ткань штанов, притягивая ближе. Губы Хадсона оторвались от его губ и спустились ниже — на шею, на ключицы, на грудь. Коннор откинул голову на спинку дивана, закрыл глаза и просто чувствовал. Горячие губы, влажный язык, осторожные укусы. Пальцы, сжимающие его бока, его плечи, его бедра. — Хадди, — выдохнул Коннор, и голос его сорвался, стал почти умоляющим, — Иди сюда. Он потянул Хадсона за собой, опрокидываясь на спину, утягивая его под себя. Теперь Хадсон лежал под ним — тяжелый, горячий, такой же возбужденный. Хадсон обхватил его ногами за талию, прижимая ближе, чувствуя, как их эрекции трутся друг о друга через ткань. Коннор провел рукой по волосам Хадсона, откидывая их со лба, и заглянул в глаза. — Ты так красиво смотришь на меня, — сказал он тихо, хрипло. Он потянулся за поцелуем — медленным, глубоким, сладким. Провел пальцами по щеке Хадсона, по губам, по подбородку. Чувствовал, как сердце колотится где-то в ребрах — они слились в один бешеный ритм. И Хадсон поддавался всем прикосновениям, выгибался навстречу рукам, тихо постанывал от удовольствия, от желания. — Я хочу тебя, — прошептал Коннор, глядя в глаза. — Я не хочу останавливаться, Конни… — он шепчет прямо на ухо, лежа под Коннорм, приподнимая таз и прижимаясь ближе. — Я хочу больше, Конни. Мой хороший, нежный, Конни… Я так нуждаюсь в тебе, — продолжает шептать на ухо Хадсон, обдавая горячим дыханием раковину уха Коннора. Коннор почувствовал эти слова прямо в ухо — горячие, влажные, сбивчивые. Он вжался бедрами в ладонь Хадсона, когда та накрыла его член, и из горла вырвался низкий, протяжный стон. — Хадди... — выдохнул он, не узнавая свой голос. Хриплый, срывающийся, полный такого отчаянного желания, что стало почти страшно, — Ты меня убьешь. В глазах уже мутнело от жара, от тесноты в штанах. Хадсон потянулся к кромке штанов Коннора и подцепил ее пальцами, требовательно потянув вниз вместе с трусами. Вид открылся еще шикарнее. Упругий, крепкий, толстый член выглянул наружу, требовательно дрогнув. Хадсон, не теряя ни минуты, накрыл своей горячей ладонью плоть, сжимая в кольце из пальцев. Он увидел и услышал реакцию Коннора, дышал ему в рот, обдавая жарким дыханием. — Боже, Конни… Ты потрясающий, — прошептал Хадсон, заглядывая в глаза Коннору, ухмыльнулся — дико, опасно, возбуждающе. Он резко поменял их местами, дорожкой поцелуев спускаясь все ниже, наконец снимая полностью лишнюю одежду с Коннора. Коннор помог — приподнял бедра, позволяя избавить себя от одежды. Остался лежать совершенно голый под тяжелым, горячим взглядом Хадсона, который смотрел на него так, будто хотел съесть глазами. Коннору стало не стыдно — странно, потому что обычно он стеснялся своего тела, но не сейчас. Сейчас он чувствовал себя прекрасным. Желанным. Любимым. — Ты тоже, — сказал он хрипло, потянув Хадсона за пояс штанов, — Я хочу видеть тебя. Всего. Пожалуйста. Он смотрел, как Хадсон избавляется от одежды, и не мог отвести глаз. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали от нетерпения. Когда Хадсон наконец оказался перед ним — голый, возбужденный, прекрасный — Коннор протянул руку и притянул его к себе. — Иди сюда, — прошептал он, переворачивая их снова, нависая сверху, — Теперь моя очередь. Он накрыл губы Хадсона поцелуем — глубоким, влажным, обещающим. Провел рукой по его груди, животу, бедру, сжимая ягодицу, прижимая ближе. Их члены соприкоснулись, и Коннор замер на секунду, чувствуя, как по телу пробегает электрический разряд. — Ты чувствуешь, что ты со мной делаешь? — прошептал он, утыкаясь носом в шею Хадсона. Он прикусил кожу на плече — нежно, почти невесомо. И замер, давая Хадсону время. Давая себе время — не сорваться, не потерять голову. Хотя он уже давно ее потерял. В тот самый первый день, когда Хадсон вошел в комнату для читок. Все тормоза, запреты и страхи Хадсона странным образом испарили. Их заменило тягучее, нескрытое, откровенное удовольствие вперемешку с электрическим желанием. Каждый сантиметр его тела, его кожи, кричали о том, как Коннор необходим сейчас Хадсону. Весь. Без остатка. Он видел звезды перед глазами, когда прикрывал их. А когда открывал — горячего, размякшего, требовательного и скулящего от желания Коннора Сторри. Сейчас Хадсон лежал под крепким рельефным телом Коннора, ощущая всю тяжесть его мышц — приятную тяжесть. Такую не хочется сбросить, с ней хочется слиться воедино. Хадсон шире развел ноги, почти осознанно демонстрируя идеальную растяжку — спасибо йоге, которой Уильямс занимается почти каждый вечер. Он слышит удовлетворенное мычание откуда-то снизу, где Коннор прикусывает его плечо, и Хадсон прикрывает глаза от приятной боли в том месте, где теперь красовался укус мужчины. Словно метка. Коннор вообще давно заявил на Хадсона свои права. Похоже, в тот самый день, когда они первый раз читали сценарий. Тогда голову потерял и сам Уильямс, поэтому и бесился. Но гнев быстро сменился этим чувством, которое заряжает все нервные клетки в теле почти животной страстью. — Я… — тихо начал Хадсон, потому что не знал как правильно говорить об этом. Они даже не обсуждали это. Никогда. — Я предпочитаю быть снизу.. Ну, знаешь.. Чтобы меня брали… — он смущенно прикрывает глаза, чувствуя как румянец заполняет его щеки. «Господи, как я хочу чтобы ты трахнул меня, Коннор Сторри» — остается неозвученным. Коннор услышал эти слова — тихие, смущенные, но такие откровенные. У него внутри все перевернулось. От нежности, от желания, от осознания того, что Хадсон доверяет ему настолько, что говорит это вслух. Что не боится. Что хочет. Он поднял голову от плеча Хадсона, посмотрел в его глаза — прикрытые, с румянцем на щеках, смущенные, но полные ожидания. Коннор провел пальцами по его лицу, по скуле, по губам. — Хадди, — сказал он тихо, хрипло. Он поцеловал Хадсона — мягко, почти невесомо, совершенно не так, как диктовало горячее, нетерпеливое желание внутри. Потому что сейчас нужно было не торопиться. Нужно было показать Хадсону, что его услышали. Что его желание — закон. — Я буду осторожен, — прошептал Коннор, отстраняясь на миллиметр. Коннор снова поцеловал его — медленно, глубоко, чувствуя, как язык Хадсона сплетается с его, как сбитое дыхание обжигает губы. Он провел рукой по бедру Хадсона, по внутренней стороне, чувствуя, как горяча кожа, как напряжены мышцы. Пальцы скользнули ниже, туда, где Хадсон был мягким и твердым одновременно. Коннор коснулся его — осторожно, почти робко, словно спрашивая разрешения. — Ты так хочешь меня, — сказал он, и это был не вопрос, — Я чувствую. И я хочу тебя так же. Сильнее. Ты даже не представляешь, насколько. Он убрал руку, на секунду замер, потянулся за смазкой — Хадсон держал ее в ящике столика, Коннор видел однажды, когда искал зарядку для телефона. Теперь он знал — не просто так. Он нанес смазку на пальцы, посмотрел на Хадсона. В глазах — вопрос. Разрешение. Последняя граница. — Ты готов? — спросил он, и голос его дрогнул. Не от страха — от того, что это было слишком важно. Слишком правильно. Слишком. Он ждал. Пальцы касались входа, но не проникали. Только дразнили, только обещали. Коннор смотрел в глаза Хадсона и не мог отвести взгляд. Карие, с темными ободками, сейчас почти черные от расширенных зрачков. Красивые. Хадсон слабо вздрогнул, когда почувствовал холод от смазки на пальцах Коннора. А потом он почувствовал жар, приливающий в пах. Такой тягучий и яркий, что ему в моменте показалось — он готов кончить просто от пальцев Коннора. От этих длинных, мягких, толстых пальцев. Он слабо кивнул на его вопрос и прикрыл глаза, вздрагивая от ощущения, когда Коннор все таки начал вводить в него один палец. Он чувствовал собственную тесность, чувствовал как стенки обволакивают палец Коннора. И это ощущение было настолько ярким, настолько непривычным и горячим, что из члена Хадсона стекла горячая капля предэякулята. Почти прозрачная она скатилась по всей длине, делая Хадсона таким развратным и грязным. Он сжал основание члена дабы не кончить всего от одного пальца внутри себя. Не то, чтобы Хадсон вообще не занимался сексом. Нет, занимался. У него даже была девушка. Лет в 20. И парень, в 24. И секс с парнем конечно ему понравился больше. Именно тогда он и понял, что он по мужчинам. А в 26 он понял, что его типаж мужчины со светлыми кудрями, голубыми глазами, сильными руками, длинными пальцами, россыпью родинок на спине, со смешным носиком, кривой улыбкой, басистым голосом и заразительным смехом. Его типаж (и идеал) Коннор Сторри. И он занимался сексом. Точнее самоудовлетворением. Просто никогда в этом не признавался, даже самому себе. Как по одиноким ночам дрочил в спальне, вводя в себя фаллоимитатор, и кончая только от одних воспоминаний о губах и руках Коннора Сторри. Поэтому ощущая жар его тела, прикосновение кожи к коже, уже второй палец внутри себя, Хадсон был готов взорваться на месте, расплываясь в лужицу из собственной спермы. Коннор чувствовал каждую реакцию Хадсона. Каждый вздох, каждую дрожь, каждый сдавленный звук. Как его тело напрягалось и расслаблялось, как мышцы сжимались вокруг пальцев, как горячо и тесно было внутри. У Коннора самого шумело в ушах от желания, но он заставлял себя быть медленным. Осторожным. Нежным. Когда он достаточно растянул Хадсона и резко согнул пальцы внутри, задевая набухший комочек простаты внутри, сам Хадсон еле сдержал жалобного скулежа. Он закрыл рукой рот, глухо застонав, запрокидывая голову. Его тело прогнулось на встречу, мышцы ног задрожали, а член выпустил новую добротную порцию предэякулята. — Член. Я хочу твой член, Конни, — прошептал он в собственную ладонь, — Я готов. Когда Хадсон закрыл рот рукой, чтобы заглушить стон, Коннор другой рукой аккуратно убрал его ладонь. — Не надо, — прошептал он хрипло, склоняясь к самому уху, — Я хочу тебя слышать. Каждый звук. Не прячься. Он согнул пальцы внутри еще раз, специально задевая ту самую точку, и услышал, как Хадсон застонал — громче, откровеннее. И от этого звука у Коннора потемнело в глазах. Он почувствовал, как член пульсирует в такт сердцу, как предэякулят смазывает головку. Коннор медленно вытащил пальцы, чувствуя, как Хадсон сжимается вокруг них, не желая отпускать. Он нанес смазку на свой член — руки дрожали, и он не мог с этим ничего поделать. Слишком много. Слишком правильно. Слишком. Он навис над Хадсоном, глядя в его глаза. Коннор провел рукой по бедру Хадсона, приподнимая его ногу выше, открывая его полностью. — Смотри на меня, — сказал он тихо, почти приказ, — Я хочу видеть твои глаза, когда я войду в тебя. Он приставил головку к входу, замер на секунду. Чувствовал, как горячо, как тесно, как Хадсон дрожит под ним. Сделал глубокий вдох. — Я люблю тебя, — прошептал Коннор. И медленно, очень медленно, вошел. До конца. До упора. Чувствуя, как стенки сжимаются вокруг него, как горячо и влажно внутри. У него перехватило дыхание, потемнело в глазах. Он замер, давая Хадсону привыкнуть, и смотрел на его лицо — искаженное удовольствием, с приоткрытыми губами, с румянцем на щеках. Все тело Хадсона содрогнулось одной большой судорогой. Медленной и болезненно приятной. Собственный член дернулся и он не смог сдержать новую порцию звонкого стона. Теперь не закрывал рукой рот, Коннор ведь хотел его слышать — он будет его слышать. Здесь, в темной гостиной, под шум спального района из открытого окна, под мягким светом ночника, он будет стонать только для Коннора Сторри. — Боже, Хадди, — выдохнул Коннор, и голос его сорвался, — Ты такой... я не могу... ты чувствуешь, как я тебя хочу? Он начал двигаться — медленно, глубоко, чувствуя каждый миллиметр, каждое движение. И не мог отвести взгляд от лица Хадсона. Красивый. Его. Только его. По телу пробежалась новая электрическая волна. Хадсон почувствовал как собственный лоб намок от выступающих капель пота. Его член дернулся от нового толчка, медленного, тягучего, желанного. Он чувствовал как внутри член Сторри пульсирует, сочится, смазывая стенки внутри, как Коннор начинает набирать темп, вжимая собственным телом Хадсона в диван. — Боже, не останавливайся, прошу тебя, — сквозь стоны тараторит Хадсон, и чувствует как Коннор снова набирает темп. Коннор слышал каждый стон, каждое слово, каждый сбитый вздох. И это сводило его с ума. Коннор вжался сильнее, набирая темп. Резко, глубоко, быстро. Каждый толчок отдавался в его собственном теле электрическим разрядом. Он чувствовал, как член пульсирует, как предэякулят смешивается со смазкой, как становится скользко и горячо. Он смотрел на Хадсона — на его закрытые глаза, на приоткрытые губы, на то, как он кусает нижнюю губу, пытаясь сдержать стоны. Теперь он трахает его резко, глубоко, быстро, словно хочет вытрахать из него душу. — Не сдерживайся, Конни... Я хочу видеть и чувствовать тебя всего. Настоящего, — еле проговаривает Хадсон, когда чувствует, что Сторри снова замедлился. И эти слова дались ему тяжело, потому что дыхание сбилось, в груди жгло так сильно, как будто он выпил ледяной воды, от чего его голос был хриплым. Коннор замедлился — не потому, что хотел остановиться. Потому что боялся кончить слишком быстро. Слишком рано. Но Хадсон попросил не сдерживаться. И Коннор не мог ему отказать. Никогда не мог. Он наклонился, поцеловал Хадсона — грязно, глубоко, кусая губы. Одной рукой сжал его бедро, почти до синяков, второй — вцепился в подушку рядом с головой. И задвигался снова. Быстро. Жестко. Почти безрассудно. — Ты хотел настоящего? — выдохнул Коннор, чувствуя, как голос срывается на хрип, — Вот он я. Весь. Твой. Слышишь? Он чувствовал, как напряжение нарастает где-то внизу живота, как член начинает пульсировать сильнее, как мир сужается до этой комнаты, до этого дивана, до Хадсона под ним. — Я сейчас… Хадди, я сейчас… — прошептал он, и голос его звучал почти умоляюще, — Вместе Пожалуйста, давай вместе. Он нащупал рукой член Хадсона, сжал, начал двигать в такт своим толчкам. Грубо, отрывисто, не нежно — но так, как требовал момент. Как требовало их общее, бешеное, неудержимое желание. Хадсону хватило пару движений горячей руки Коннора на своем члене. Низ живота приятно скрутило, электричество поднялось с пальцев ног до паха, в глазах засверкали звезды, от чего Хадсон зажмурился. Громкий, почти животный, полустон-полурык сорвался с губ Хадсона. Коннор услышал этот звук —откровенный — и у него самого перехватило дыхание.  Хадсон нашел руками шею Коннора и притянул к себе, впился губами в приоткрытый рот Коннора, пальцами погружаясь в густую шевелюру мужчины. Его сперма брызнула горячей струей, пачкая все на свое пути - руку Коннора, что продолжала сжимать член Хадсона, собственный живот, спинку дивана. Он крепче сжал руку в волосах Коннора, возможно причиняя боль. Хадсон прогнулся в спине, аж до хруста позвоночника, и его ноги, разведенные по обе стороны туловища Сторри, задрожали в оргазменной судороге. Коннор почувствовал, как Хадсон сжимается вокруг него — сильнее, горячее, почти до боли. — Хадди, — выдохнул он, и голос его сорвался, — Я сейчас... Он сделал еще несколько толчков — резких, глубоких, почти жестоких — и кончил с глухим, протяжным стоном, уткнувшись лицом в шею Хадсона. Член пульсировал внутри, выпуская сперму горячими толчками, и Коннор чувствовал, как тело Хадсона вздрагивает в ответ, как его пальцы все еще сжимают его волосы, как ноги дрожат по обе стороны его бедер. Он не двигался. Не мог. Лежал на Хадсоне, тяжело дыша, чувствуя, как сперма смешивается с потом у них на животах, как сердце колотится где-то в горле. Постепенно дыхание выравнивалось, напряжение уходило, сменяясь расслабленной, тягучей негой. Коннор поднял голову, посмотрел на Хадсона. В полумраке гостиной его лицо казалось размытым — уставшим, счастливым, влажным от пота. Коннор провел пальцами по его щеке, убирая прилипшую прядь волос. — Ты как? — спросил он хрипло, и в голосе его слышалась нежность. Он не выходил из него — не хотел. Боялся, что вместе с этим уйдет что-то важное. То, что связало их сейчас — сильнее, чем любой термос, любая зажигалка, любые слова. Хадсон чувствует как в горле пересохло, оно уже начало саднить от нехватки влаги, но это было неважно. Вообще все было неважно сейчас. Все сузилось до маленькой точки в виде двух прилипших, вспотевших, размякших тел. Он не хотел отпускать Коннора. Он подставил лицо под прикосновения Коннора, чуть ли не мурлыкая от удовольствия, чувствуя как последняя слабая волна оргазма прошибает его, содрогаясь. — Все просто ахуенно, Конни, — он вымученно и счастливо улыбается, лениво приоткрывая один глаз, — А ты как? Коннор усмехнулся — тихо, хрипло, и его усмешка больше походила на вздох облегчения. Он поцеловал Хадсона в лоб, в висок, в уголок губ — невесомо, почти благоговейно. — Я? — переспросил он, и голос его звучал так, будто он только что пробежал марафон, — Я в раю, Хадди. В самом настоящем. Он наконец осторожно вышел из Хадсона, чувствуя, как тот вздрагивает от потери. Лег рядом на бок, не разрывая объятий, притянул Хадсона к себе, укутывая в свои руки, словно одеялом. Провел ладонью по его спине, по пояснице, по бедру — успокаивающе, нежно. — Ты не представляешь, как давно я этого хотел, — признался Коннор, уткнувшись носом в макушку Хадсона, — С первого дня. С первой читки. Когда ты посмотрел на меня так, будто я — кусок дерьма. Я тогда подумал: «Черт, он красивый. И бесит меня до чертиков». А потом понял, что бесит не потому, что злит. А потому что нравится. Слишком сильно. Он помолчал, чувствуя, как сердце Хадсона бьется в унисон с его собственным. — Я люблю тебя. И хочу, чтобы это не заканчивалось. Ты как на это смотришь, Уильямс? Он улыбнулся в волосы Хадсона, дразня, но в голосе его слышалась такая серьезность, что не оставляла сомнений — он не шутил. Хадсон лениво и хрипло смеется в ответ, позволяя обнять себя как безвольную куклу. — Так значит ты влюбился первым? — поддразнивает он Коннора, щелкая того по носу, — Я тоже тебя люблю, Сторри. И твоя идея мне нравится. — Похоже на то, — ответил Коннор, перехватывая руку Хадсона и переплетая их пальцы, — Но ты догоняешь очень быстро. Я впечатлен. Хадсон вслушивается в ответный смех Коннора — такой же ленивый и хриплый. Устраивается поудобнее на груди, обнимает того за торс — как привык — уже ловя руку Коннора, переплетает пальцы. Тишина, что окружила их перестала давить. Перестала быть слишком громкой. Его слух ловил только дыхание Коннора и его слова. Такую тишину он любит до чертиков перед глазами — родную, тихую, с сопением Коннора под ухом. Он любит тишину рядом с Коннором Сторри. Хадсон любит Коннора Сторри. Всего. Полностью. Сейчас. И видимо навсегда. Позже они сходят в душ, уберут следы своего слияния и расположатся уже в кровати Хадсона, снова прилипнув друг к другу. И когда Коннор говорил, что он ворует одеяло во сне, оказывается он не шутил. Как только Сторри заснул, все одеяло оказалось на его стороне — на нем и даже под ним. Но Хадсон и не против. Его согревает банальное присутствие Коннора в его кровати. Когда Коннор проснулся посреди ночи от того, что ему жарко, то понял — он действительно стянул все одеяло на себя. Хадсон лежал рядом, свернувшись калачиком, и даже во сне продолжал прижиматься к нему за теплом. Коннор тихо рассмеялся, натянул одеяло на них обоих и притянул Хадсона ближе. — Прости, Хадди, — прошептал он, целуя его в макушку, — Я предупреждал. Хадсон что-то пробормотал во сне, придвинулся ближе и затих. Коннор закрыл глаза и снова провалился в сон — теплый, спокойный, с Хадсоном. За окном начинался новый день. Но они не спешили просыпаться.