Термос, гримерка и зажигалка

Утро встретило ленивым теплым солнцем. Лучи проникали сквозь шторы, заполняя спальню. Они пробегали по лицу и макушке Коннора, что был зарыт в подушки. Его волосы подсвечивались, становясь пшенично-золотыми. Это первое, что заметил Хадсон, когда лениво разлепил глаза. «Такой красивый..» — думается ему. Он улыбается, смахивая со лба кудрявую прядь, засматривается на закрытые глаза, которые подрагивают от света солнца. — Эй, соня, — шепчет он, поглаживая Коннора по спине, по россыпи родинок — словно звездное небо. Коннор почувствовал прикосновение — мягкое, теплое, чуть щекотное. Он не открывал глаза сразу — хотел продлить этот момент, когда он еще не совсем проснулся, но уже чувствовал, что рядом — Хадсон. Его тепло. Его дыхание. Коннор приоткрыл один глаз. Солнце било в лицо даже сквозь шторы, и он зажмурился, потом снова открыл — медленно, привыкая к свету. Хадсон не может сдержать улыбку, лениво прижимается губами к виску Коннора, потом к переносице, напоследок задерживается на губах — медленно чмокает. Коннор прикрыл глаза, отвечая на поцелуй — медленно, сонно, не торопясь. Его рука сама нашла талию Хадсона, притянула ближе. Хадсон улыбался ему, и эта улыбка была такой домашней, такой родной, что у Коннора защемило в груди. Сегодня им только к 15:00, поэтому можно еще понежиться в теплой кровати. — Доброе утро, — прошептал Коннор, и голос его был хриплым со сна, низким, — Ты смотрел на меня, пока я спал? Долго? — Я любовался, — хихикает Хадсон и слабо тычет куда-то в бок Коннора. Тот усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло. Провел ладонью по спине Хадсона, по пояснице, останавливаясь на бедре. Не требовательно — просто чувствуя. — Ты сегодня красивее, чем вчера, — сказал Коннор, глядя в карие глаза, в которых отражались солнечные зайчики. — Еще бы ты сказал по-другому, — бурчит Уильямс. Коннор потянулся, перекатываясь на спину, и утянул Хадсона за собой, чтобы тот оказался у него на груди. Обнял, уткнулся носом в макушку, вдохнул знакомый запах — сонный, теплый, свой. — У нас есть время? — спросил он, не уточняя, на что. Просто зная, что Хадсон поймет, — Я не хочу никуда спешить. Хочу лежать здесь. С тобой. Все утро. Он замолчал, чувствуя, как сердце Хадсона бьется в такт его собственному. И думал — если это и есть счастье, то он готов проспать в нем всю жизнь. Позже они все-таки вылезли из простыней. Пока Коннор принимал душ — в его, Хадсона, ванной — сам Хадсон заправил постель и вышел на кухню, открывая окна и пуская в квартиру прохладный осенний воздух. Он быстро приготовил завтрак — омлет с беконом и сыром, с большим количеством сыра — так любил Коннор. Коннор вышел из душа, чувствуя себя обновленным и непривычно спокойным. На столе уже стояли две зеленые кружки с кофе, и Хадсон возился у плиты, завернутый в тот самый темно-зеленый халат. Коннор подошел сзади, обнял за талию, поцеловал в макушку. — Ты готовишь мне завтрак, — сказал он, и в голосе его слышалось тихая, почти детская радость, — Я привыкну к этому. Я очень быстро привыкаю к хорошему. Они позавтракали вместе — болтая о пустяках, смеясь над чем-то в телевизоре, касаясь друг друга ногами под столом. Коннор помог убрать посуду и чувствовал, как внутри разливается ровное, теплое счастье. Ему не хотелось выходить из этой квартиры. Не хотелось никуда ехать. Хотелось остаться здесь — с Хадсоном, с их зелеными кружками, с дурацким ночником, который Хадсон забрал из гримерки, с этим утром. Все это время, все эти часы, Хадсона не покидало чувство, что здесь, вместе с Коннором, в его квартире — это правильно. Это счастье. Это то, что хочется защищать и не отпускать. Он постарается защитить их. В студии их ждал небольшой сюрприз. В команде сериала появился новый член — точнее, новая. Ангелина Кросс. Коннор заметил новое лицо почти сразу. Высокая женщина с длинными темными волосами, яркой улыбкой и слишком громким смехом. Кто-то из команды представил ее как нового продюсера или ассистента. Хадсон даже не разобрался в ее функционале, но она всегда находилась с ними. Всегда. Везде. И это начинало действовать на нервы. Потому что чаще всего она оказывалась рядом с Коннором. С его Коннором. Она подошла к нему первой, когда Коннор стоял у стойки с кофе. — Коннор Сторри? Я столько слышала о вас! — ее голос был приторно-сладким, как дешевый сироп. — Взаимно, — ответил Коннор вежливо, отпивая кофе. Он не знал, что именно она слышала и от кого, но привык быть дружелюбным со всеми. Ангелина засмеялась — громко, слишком громко для этого времени суток. И положила руку ему на плечо. — Вы даже лучше, чем на фото, — сказала она, и Коннор почувствовал себя неуютно, но не подал виду. Он вежливо улыбнулся, сделал шаг назад, освобождаясь от ее руки. — Спасибо. Приятно слышать. Он не хотел быть грубым. Это было не в его правилах — хамить новым людям с первого дня. Тем более женщинам. Тем более коллегам. Он привык быть открытым — это было частью его натуры. С Хадсоном он был таким же. Со всеми был таким же. Просто с Хадсоном — чуть больше. В течение дня Ангелина оказывалась рядом с ним постоянно. На читке — сидела напротив и улыбалась. В павильоне — стояла за кадром и ловила каждый его взгляд. В коридоре — якобы случайно шла в ту же сторону. Она смеялась над его шутками — даже над теми, которые были совсем не смешными. Касалась его руки, когда говорила что-то. Поправляла воротник его футболки, когда он пил воду. Коннор чувствовал себя неловко, но не знал, как прекратить это, не выглядя грубым. Он ловил взгляд Хадсона — и видел, как тот хмурится, как напряжены его плечи, как он огрызается на всех подряд, даже на него самого. Хадсон видел: она смеялась с его тупых шуток (ладно, Хадсону они нравились, и должны были нравиться только ему), касалась его, словно невзначай. Но это было не так. Эти «нечаянные» прикосновения Хадсон знал как никто. Она с ним флиртовала. Нет, она к нему клеилась. Она липла. А Коннор как будто и рад. Отвечает, смеется, тоже касается. Если бы Хадсон не знал Коннора — он тактильный, открытый, дружелюбный — то подумал бы, что и Коннор с ней флирует. И это его бесило. Он наблюдал за ними, хмуря брови, психовал на всех, огрызаясь. Даже Коннору пару раз попало. Хадсон наблюдал, но молчал, просто потому что был уверен в своем мужчине. Но ревность переполняла его. — Ты чего такой злой? — спросил Коннор тихо, когда они остались вдвоем в коридоре. Он коснулся руки Хадсона, но тот отдернул ее. — Все нормально, — буркнул Хадсон и ушел, не оглядываясь. Коннор остался стоять, чувствуя, как внутри закипает раздражение. На эту ситуацию. На женщину, которая не понимала границ. Позже он нашел Хадсона в павильоне — тот стоял у окна, сжимая в руках пустой стаканчик из-под кофе. — Хадди, — позвал Коннор тихо, подходя ближе, — Поговори со мной. Пожалуйста. Он не касался — ждал, пока Хадсон сам повернется. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что сейчас между ними повисло что-то, что нужно разобрать. Иначе оно повиснет навсегда. Хадсон медленно развернулся, устремляя свой взгляд в светлые глаза напротив. Смотреть в них было удобно — они были одного роста с Коннором — и в удовольствие. Но только не сейчас, когда Хадсон был переполнен раздражением. Его собственные глаза потемнели, зрачок расширился, а кулак сильнее сжал этот жалкий пластиковый стаканчик. Показалось, что Хадсон выглядел прямо также — помято, жалко, скукожившись. Коннор видел, как напряжен Хадсон. Он понимал, что слова сейчас могут все или исправить, или разрушить. Глубоко вдохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ну, говори. Я послушаю, — также тихо, но более твердо. Он отставил этот стаканчик на подоконник и скрестил руки на груди, нервно дергая указательным пальцем. Смотрел на Коннора и ждал. — Ты ревнуешь, — сказал он, и это был не вопрос, — Я понимаю. И мне это даже нравится. Потому что я ревновал бы точно так же. Но, Хадди, — он сделал еще шаг, теперь они стояли почти вплотную, — Ты — мой. Эта женщина для меня — никто. Просто коллега, которая перепутала границы. Хадсон слушал, вникал, и вся злость и нервозность чудесным образом ослабляла свою хватку. Он даже почувствовал как горло расслабляется, а скулы начинают ныть потому что он оказывается сжимал челюсть так сильно, что зубы почти скрипели. Коннор протянул руку и осторожно коснулся пальцев Хадсона, лежащих на скрещенных руках. Не сжал — просто положил свою ладонь сверху. — Скажи мне, что ты все еще мой. Пожалуйста. Мне нужно это услышать. Голос Коннора дрогнул. Он не знал, почему эта ситуация так сильно на него повлияла. Может быть, потому что он только вчера понял, как сильно любит. И боялся потерять. Сразу. Спустя всего одну ночь. — Конечно я все еще твой, придурок, — фыркает Хадсон, ловя указательным пальцем палец Коннора, — И да, я ревную. Потому что ты — только мой. Никто не смеет прикасаться к тебе и смеяться над твоими тупыми шутками, — на его губах дрогнула слабая улыбка, и он прикрыл глаза, выпуская из легких последний горячий, напряженный воздух. — Я чуть с ума не сошел, когда увидел, как она ворот тебе поправляет. Да она почти раздела тебя глазами, — он открывает глаза, смотрит на вырез на груди Коннора и подходит ближе — теперь они стоят вплотную. — Больше не поправит, — сказал Коннор твердо, — Я обещаю. Хадсон вдруг окидывает павильон глазами, выглядывая из-за широких плеч Сторри, убеждается, что никого нет, и аккуратно, но быстро чмокает его в губы. Коннор не стал углублять поцелуй — только ответил тем же коротким, теплым касанием. — Мы поговорим об этом позже, — сказал он, проводя большим пальцем по тыльной стороне ладони Хадсона, — О нас. О том, что делать дальше. А сейчас — доработаем этот чертов день и поедем домой. Он сделал паузу, глядя в глаза Хадсона. — К тебе домой. Я уже привык к твоей подушке. И к тому, как ты спишь, свернувшись калачиком. И к тому, что я ворую твое одеяло, хотя я предупреждал тебя. Коннор улыбнулся — открыто, по-детски, без привычной кривизны. И не отпускал руку Хадсона, даже когда в павильон начали заходить люди. Плевать. Пусть видят. Пусть думают что хотят. Но Хадсон отдернул руку и отошел на полшага, как только в павильон зашли люди. Он был не готов огласки. Не сейчас. Когда? Он и сам не знает. Коннор почувствовал, как рука Хадсона ускользает из его ладони, и на секунду внутри кольнуло холодом. Но он понял. Кивнул, не показывая разочарования. — Поговорим об этом позже, Конни, — шепчет Хадсон на ухо, когда обходит его, — Помни, я люблю тебя, — подмигивает и отправляется к команде гримеров. — Я помню, — ответил он так же тихо, одними губами. А место Хадсона занимает Ангелина. «Ну, кто бы сомневался. Она тут как тут» — думается Хадсону, но уже не переживает. Знает, что Коннор не подпустит ее близко. Коннор посмотрел на нее ровно, без улыбки, и отошел на шаг, увеличивая дистанцию. Весь оставшийся съемочный день он держался вежливо, но холодно. Отвечал односложно, не смеялся над ее шутками, не смотрел в глаза дольше необходимого. Один раз она попыталась поправить ему воротник — он мягко, но твердо перехватил ее руку. — Я сам, — сказал он, и в голосе его не осталось привычной дружелюбной теплоты. Она больше не пыталась. Последний дубль дался легко. Актеры и съемочная команда выложились на сто процентов — как и всегда. Но когда Вера крикнула «Снято!», и команда разразилась аплодисментами, Коннор почувствовал не только облегчение. Грусть. Легкую, ноющую грусть от того, что эта глава закончилась. Что завтра они не проснутся в шесть утра, не поедут вместе в студию, не будут пить кофе из термоса «Хад и Кон». Что-то уходило. Но что-то оставалось. Оставалось главное. Коннор поблагодарил Веру, обменялся парой фраз с Лизой и Артом, и почти сразу вышел на парковку. Увидел машину Хадсона — знакомый серый седан. Увидел Хадсона за рулем. Хадсон сначала чувствовал эйфорию — последний дубль, аплодисменты, улыбки, хлопки по плечам. Хадсон кивал, благодарил, даже улыбался — механически, на автомате. А потом все стихло. Та самая тишина, которую он так любил раньше. Которая была его убежищем, его крепостью, его привычным состоянием. Теперь она давила. Хадсон вышел на парковку, сел в машину и не заводил двигатель несколько минут. Просто сидел, сжимая руль, и смотрел в лобовое стекло. В голове было пусто и шумно одновременно. «Все. Закончилось.» Он не думал, что будет так тоскливо. Не окончание съемок — он к этому был готов. Актерская жизнь — это постоянные прощания с проектами, с ролями, с командами. Он привык. Научился не привязываться. Но он привязался. Не к проекту. К человеку. «А мы останемся?» Он не знал. И это отсутствие ответа разрывало его изнутри. Хадсон не умел просить. Не умел говорить первым. Не умел показывать, что ему страшно. Он всегда прятал это за маской холодности и безразличия. Но сейчас маска трещала по швам. Он почувствовал, как к горлу подступает ком, когда в машину сел Коннор. Хадсон не повернул головы — боялся, что тот увидит его глаза. Красные, влажные, предательские. Как только Коннор сел на пассажирское сиденье, заметил, что глаза у Уильямса красные. — Ты плакал? — спросил Коннор тихо, закрывая дверь. Он не стал ничего говорить про съемки, про проект, про то, что все позади. Он просто потянулся к Хадсону, обнял, притянул к себе. — Все хорошо. Мы не закончились. Мы только начинаем. Он поцеловал Хадсона в висок, в щеку, в уголок губ — невесомо, успокаивающе. — Поехали домой, — сказал он просто, — Закажем пиццу. Включим дурацкий фильм. И я украду одеяло. Обещаю. Он улыбнулся, надеясь, что эта улыбка согреет Хадсона лучше любых слов. Внутри Хадсона все дрожало. «Я не хочу тебя терять» Сказать вслух так и не получилось. Позже в крепких объятиях Коннора, Хадсон улыбнулся. Не рабочей улыбкой, не такой как он улыбался всем. Эта улыбка была посвящена только Коннору. Только ему. Коннор видел эту улыбку — широкую, настоящую, до прищуренных глаз и боли в уголках губ. И от этой улыбки у него внутри все перевернулось. Он улыбнулся в ответ — так же открыто, так же искренне, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Ты прекрасен, когда улыбаешься, — сказал он тихо. Но домой Хадсону не хотелось, у него уже были другие планы на Коннора. Он вырулил с парковки, держа правую руку на ноге Коннора — какое счастье иметь машину на автомате — постукивал пальцами в ритм знакомой песне по радио. «Моя луна, мой мужчина» — прозвучала строчка, Хадсон хмыкнул, следом подпевая за испольнительницей песни. Минут 20 они ехали по пути, который был известен только Хадсону. Коннор не возражал. Доверял. Знал, что Хадсон не привезет его в плохое место. Когда они остановились на почти безлюдной парковке, Коннор непонимающе огляделся. Незнакомое место. Небольшое двухэтажное здание без вывесок. — Выходи, — почти пролепетал от предвкушения Хадсон и вышел из машины. Он взял за руку непонимающего Коннора, что следовал за ним и повел к небольшому зданию. Кажется Уильямс здесь уже был, потому что точно знал куда идти. Они зашли внутрь, в нос ударил запах свежего дерева, чего-то цитрусового и меда. — Что это за место? — спросил Коннор, не выпуская руки Хадсона. Он шел рядом, чувствуя тепло его пальцев, и не боялся. Было любопытно. Интригующе. И почему-то очень правильно. Он посмотрел на Хадсона — на его лицо, светящееся предвкушением, и понял, что готов идти за ним куда угодно. Хоть на край света. Хоть в это странное здание без вывесок, пахнущее медом и деревом. — Ты меня пугаешь, Уильямс, — сказал он с легкой усмешкой, но в голосе не было ни капли страха, — В хорошем смысле. Очень хорошем. Он сжал его руку и сделал шаг вперед, готовый к любым сюрпризам. Это оказалась студия по изделию аксессуаров из кожи. Кожаные изделия — ремни, браслеты, сумки — развешанные на стенах, пахли приятно, дорого. Коннор чувствовал себя немного неуютно в незнакомом месте, но рука Хадсона в его ладони придавала уверенности. Внутри было всего пару сотрудников — девушка в возрасте и молодой парень, который стоял за стойкой администратора. Хадсон подошел ближе, не отпуская руку Коннора. Он знал, что здесь это можно. Здесь его не осудят и никому не расскажут. Но Коннор, который знал опасения Уильямса по поводу огласки их отношений, чуть ослабил хватку, норовив отпустить мужскую руку. А Хадсон лишь покрепче перехватил его ладонь. Они остановились у стойки, и этот незнакомый парень вдруг вскинул руки и широко заулыбался. — Хадсоон! — слишком живо произнес он, — Мы тебя уже заждались! Так по тебе скучали! — этот парень — примерно ростом Хадсона, с худощавым телосложением и бордовыми крашеными волосами — кинулся с объятиями на Хадсона, и только тогда Уильямс отпустил руку Сторри, чтобы обнять в ответ этого парня. Коннор выпустил его ладонь, чувствуя, как тепло уходит, и наблюдал, как Хадсон обнимает этого незнакомца — крепко, по-дружески, но достаточно долго, чтобы Коннор почувствовал укол легкой ревности. Хадсон сжал парня в своих крепких объятиях, а заметив растерянного Коннора, выпустил парня и повернулся к нему. — Конни, познакомься, это мой друг — Джулиан, — Хадсон повернул голову к Джулиану, — Джул, это Коннор Сторри, — повернул обратно к Коннору. Джулиан протянул руку в приветственном жесте и смущенно улыбнулся. Друг. Сказано же — друг. — Можно просто Джул, — он пожал руку Коннора и вдруг его глаза вспыхнули ярким интересом. Коннор кивнул, принимая протянутую руку. Пожал крепко, глядя в глаза. — Коннор, — сказал он просто, — Можно просто Коннор. — Так это ты загадочный Кон-Кон с пшеницей на голове? — он как-то странно подмигнул Хадсону. Коннор поднял бровь, услышав «Кон-Кон». — Эй, я по секрету рассказал, — буркнул Хадсон и толкнул его в плечо. А прозвище Кон-Кон вообще он ни разу не произносил при Конноре. Это был своего рода шифр в разговорах с близкими. Конечно, его друзья заметили изменения в поведении Хадсона, и ему пришлось сдаться. Но он никогда прямо не говорил, что влюбился именно в Коннора Сторри. — Пшеница на голове? — переспросил Коннор, и в его голосе проскользнула легкая усмешка. Он провел рукой по своим волосам, — Это комплимент? Или ты хочешь сказать, что я похож на поле неубранной пшеницы? Он смотрел на Хадсона, и в его глазах плясали чертики. Ему нравилось, что у Хадсона есть друзья, с которыми он делится секретами. Нравилось, что они знают о нем — пусть под шифром, пусть как «загадочный Кон-Кон». Нравилось, что Хадсон не отпустил его руку, когда мог бы. — Приятно познакомиться, Джул, — сказал Коннор, возвращая внимание к парню, — Хадсон мне о вас не рассказывал. Но, видимо, вы обо мне знаете больше, чем я думал. Он бросил быстрый взгляд на Хадсона — с теплотой, с легким укором, с нежностью. — Кон-Кон, значит? — повторил он, чуть улыбнувшись, — Запомню. Из-за угла помещения для сотрудников выплыла девушка — красивая, статная, с черными волнистыми волосами, на вид ей лет 40. Она прошла ближе к парням, что столпились около стойки регистрации, по пути снимая бежевый фартук. Что-то в ее лице показалось Коннору смутно знакомым, но он не мог понять, что именно. — Да неужели сам Хадсон Уильямс наконец-то к нам пожаловал, — она протянула руку к его волосам и потрепала, щурясь от удовольствия. Прямо также как щурится Хадсон, когда Коннор целует его в нос. И это было не единственное сходство Хадсона и этой женщины. Цвет волос — темные, почти смольные, разрез и цвет глаз — чуть узкие, карие, только у женщины они темнее. Форма губ — в виде сердечка, нижняя губа чуть больше верхней. И тогда Коннор понял. Цвет волос, разрез глаз, форма губ — все это было Хадсоном. Но в женском обличье. Коннор перевел взгляд с женщины на Хадсона, потом обратно, и внутри разлилось теплое, почти детское удивление. «Его мама?» — подумал он. И почему-то от этой мысли у него защемило в груди. — Наконец ты привел его, — она перевела взгляд на Коннора, протягивая руку мужчине. Коннор выпрямился, чувствуя, как внутри все сжимается от волнения. Он не ожидал встретить маму Хадсона. Не сегодня. Не так. Он думал, это будет просто студия, просто друзья, просто... но не мама. Черт. — Всмысле? - отозвался Хадсон. — Хад, я давно догадалась, что твой «Кон-Кон» это Коннор Сторри. Я-то уж больше знакома с киноиндустрией. Поэтому уже на первой неделе твоих съемок я поняла, что ты по-детски влюблен в самого Коннора Сторри. Да и ты однажды спалился в переписке, — она потрепала его за щеку. Коннор посмотрел на Хадсона. Тот смущенно закатил глаза и потер переносицу — жест, который Коннор знал так хорошо. Он чуть улыбнулся, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. — Приятно вживую теперь познакомиться с тобой, Коннор. Я, надеюсь, он тебя не докучает? Женщина протянула ему руку. Коннор пожал ее — крепко, чуть дольше, чем требовал этикет. Он хотел, чтобы она почувствовала: он не боится. Он здесь. Он готов. — Мой брат иногда бывает занудным и грубым, язык у него острый, — она перевела ехидный взгляд на Хадсона, — Возможно он не кажется таким, но он умеет быть мягким, тактильным и нежным. Если человек этого заслуживает. Этот балбес всегда выборочно общается с людьми. Коннор замер. Брат? Он перевел взгляд на Хадсона, потом на женщину, потом снова на Хадсона. Сестра. Не мама. Сестра. Внутри все расслабилось с такой силой, что Коннор чуть не рассмеялся вслух. — Нет, — сказал он, и голос его звучал ровно, хотя внутри все еще колотилось сердце, — Он не докучает. Иногда занудный. Язык у него острый только с теми, кто этого заслуживает. А со мной он... — Коннор посмотрел на Хадсона, и в его глазах мелькнула нежность, которую он не пытался скрыть, — Со мной он другой. Я это знаю. Он снова повернулся к женщине. — Я рад, что вы знаете обо мне. И рад, что Хадсон вам рассказывал. Это... много для меня значит. Он сделал паузу, чувствуя, что нужно представиться. Как? Друг Хадсона? Коллега? Любовник? Он не знал. Выбрал простое. — Коннор Сторри. Актер. А вы, простите, не представились. Сестра Хадсона — значит, вы... Он запнулся. Он хотел знать ее имя. Хотел знать, как обращаться к человеку, который был так важен для Хадсона. — Ах, да. Меня зовут Ава Уильямс. Можно просто Ава. Или Ав. Как тебе удобнее, — она широко улыбнулась. Поразительно, даже улыбки у них одинаковые. — Я старшая сестра Хадсона. Это моя студия по изделиям из кожи. Хадсон почти слезно умолял меня выделить вам двоим здесь время и закрыться пораньше, — она лукаво подмигнула Коннору. — Так, все, Ава. Достаточно, — вмешался Хадсон, заливаясь краской до кончиков ушей. — Но у вас же свидание, — пролепетала она. — Да блять, ну прекрати, — почти взвыл от смущения Хадсон и закрыл лицо ладонями. Где-то в стороне захихикал Джул и тоже решил вмешаться, не давая Хадсону сгореть от стыда. Тут уже для всех был не секрет, что такое проявление любви для Хадсона дается тяжело, поэтому он часто смущается. — Так, ладно. Давайте я вас провожу. Уже все готово для мастер-класса, — он подхватил Хадсона и Коннора под руки, встав между ними и потащил в глубь студии, размещая их в небольшой комнате со всеми необходимыми инструментами. Что ж. Это был мастер-класс по созданию парных браслетов из кожи. Да, Хадсон действительно организовал свидание. Свидание-сюрприз. Специально для Коннора. Хадсон никогда не был романтиком. Он не верил в свидания, сюрпризы и тем более в совместное творчество — это звучало слишком слащаво, слишком по-детски, слишком... не для него. Он даже друзьям никогда не дарил подарки, если только это не было чем-то строго функциональным. А тут — мастер-класс по созданию браслетов. Для него самого это звучало абсурдно. Но он это сделал. Почему? Потому что Коннор Сторри сломал в нем что-то. Ту самую стену, которую Хадсон строил годами. Ту, за которой было безопасно, холодно и одиноко. Коннор не просто подошел к этой стене — он ее игнорировал. Он вел себя так, будто стены не существовало вовсе. И в какой-то момент Хадсон сам поверил в это. А потом была та ссора. Синяя зажигалка. Четыре дня молчания. Четыре дня ада, когда Хадсон не спал, не ел, не мог думать ни о чем, кроме Коннора. Он злился. Он ненавидел его. Он скучал так, что хотелось выть. И когда они помирились — по-настоящему, без масок, без колкостей — Хадсон понял: он хочет сделать что-то особенное. Не потому, что так положено. Не потому, что кто-то просил. А потому, что Коннор заслужил это. Он заслужил видеть Хадсона не только в гримерке и на съемочной площадке. Не только уставшего, злого или сонного. Он заслужил увидеть его... другим. Тем, кого Хадсон никому не показывал. Ава знала его лучше всех. Она была единственной, кто видел Хадсона настоящего — в детстве, в юности, в моменты слабости и боли. Именно к ней он пришел, когда разбил ту чертову зажигалку. Именно ей он написал посреди ночи: «Кажется, я люблю его». Именно она сказала: «Тогда сделай что-нибудь. Не молчи». И Хадсон решился. Студия Авы была его убежищем. Местом, где он мог быть собой, не боясь осуждения. Он приезжал сюда, когда хотел забыться, когда нужно было выжечь из головы лишние мысли работой с кожей и инструментами. Идея сделать парные браслеты пришла спонтанно — он увидел заготовки на столе, вспомнил, как Коннор крутил в руках его ремешок от часов, и подумал: «А что, если?» Он хотел, чтобы у них было что-то общее. Что-то, что они сделают своими руками. Что-то, что останется с ними навсегда. Даже если... Хадсон гнал от себя мысли о «если». Он не умел говорить красиво. Не умел признаваться в любви при свечах и под луной. Но он умел делать. Он купил кожу, выбрал цвета — темно-зеленый, как их зажигалка, для Коннора, и темно-коричневый, как его собственные глаза, для себя. Договорился с Авой, чтобы она закрыла студию пораньше. Попросил Джула помочь с инструментами. И все это время боялся, что Коннор не поймет. Что посмеется. Что скажет: «Браслеты? Серьезно?» А когда Коннор понял, что Хадсон привел его к своей сестре — той самой, о которой рассказывал в переписке, но никогда не называл имени — внутри что-то дрогнуло. «Он показал меня своей семье» Для Хадсона, который никого не подпускал ближе, чем на метр, это было громче любых признаний. Коннор смотрел, как Ава треплет Хадсона по волосам, как щурится, как улыбается — и видел в ней Хадсона. Те же жесты, тот же разрез глаз, та же манера прикасаться к тем, кого любишь. И от этого зрелища у Коннора защипало в носу. Он сжал челюсть, чтобы не разрыдаться — здесь, при всех, при Джуле, при Аве, при Хадсоне, который и так уже видел его слишком уязвимым. А потом Ава сказала: «Хадсон почти слезно умолял меня выделить вам двоим время». И Коннор посмотрел на Хадсона — на его красные уши, на то, как он закрывает лицо ладонями, на его смущение, которое он так отчаянно пытается скрыть. И понял: это свидание. Настоящее. Не «просто посидим в гримерке», не «выпьем кофе на перекуре». А настоящее свидание, с сюрпризом, с мастер-классом, с браслетами, которые они сделают своими руками. «Он организовал это для меня» Коннор не помнил, когда в последний раз кто-то делал для него что-то подобное. Может быть, никогда. Он привык быть тем, кто дарит, кто заботится, кто идет навстречу. А тут Хадсон — закрытый, колючий, боящийся собственных чувств Хадсон — вытащил его из машины, привел в свою личную вселенную и сказал: «Смотри. Это мое. И это — твое тоже». Последующие сорок минут оба парня увлекательно занимались изготовлением собственных парных браслетов из кожи. Комната для мастер-класса оказалась маленькой, уютной, залитой теплым светом. На столе лежали заготовки из кожи — мягкой, приятной на ощупь, пахнущей чем-то живым и натуральным. Рядом — инструменты: дыроколы, заклепки, застежки, нитки, иглы. Все разложено аккуратно, будто кто-то готовился к этому целый день. Коннор сел напротив Хадсона, хотя внутри хотелось сесть рядом. Но Ава и Джул смотрели на них с такой доброй, чуть насмешливой улыбкой, что Коннор решил не провоцировать. Хотя бы первые пять минут. — Предупреждаю сразу, — сказал Коннор, беря в руки полоску темно-коричневой кожи, — Я не умею. Мой браслет будет выглядеть так, будто его делал ребенок. — Я тоже не умею, — ответил Хадсон, и в его голосе не было обычной колкости. Только легкое, почти детское волнение, — Но Ава обещала помочь, если что. Они начали. Коннор взял кожу для браслета Хадсона — темно-коричневую, почти черную, с мелкой текстурой. Ему показалось, что этот цвет подходит Хадсону: глубокий, насыщенный, не кричащий. Надежный. Он отмерил нужную длину — чуть больше запястья, чтобы не давило — и отрезал полоску специальным ножом. Руки слушались плохо: он волновался. Не перед Авой, не перед Джулом. Перед тем, чтобы Хадсону понравилось. Хадсон напротив возился со своей заготовкой. Он взял темно-зеленую кожу — такую же, как их зажигалка. Коннор заметил это и улыбнулся, но ничего не сказал. Хадсон сосредоточенно вырезал полоску, примерял к своему запястью, потом к запястью Коннора — украдкой, когда думал, что тот не смотрит. Коннор смотрел. И чувствовал, как внутри разливается тепло. — Ты на меня смотришь или браслет делаешь? — буркнул Хадсон, не поднимая глаз. — И то, и другое, — ответил Коннор, возвращаясь к своей работе. Он пробивал дырочки дыроколом — сначала криво, пришлось переделывать. Хадсон усмехнулся, но не зло — скорее с облегчением, что он не один такой неуклюжий. Коннор покраснел, но не обиделся. Он вообще не мог обижаться сегодня. Слишком хорошо было. Хадсон возился с застежкой — выбрал серую, лаконичную. Коннор заметил, как его пальцы дрожат, когда он вставлял заклепку. Хотел помочь, но не стал — знал, что Хадсону важно сделать самому. — Хочешь, я подержу? — спросил Коннор, когда застежка никак не хотела защелкиваться. — Не надо, — ответил Хадсон, но голос его дрогнул, — Я сам. Коннор кивнул и вернулся к своему браслету. Он добавил тонкую черную полоску — для контраста, и вставил застежку — золотистую, потому что Хадсон иногда носил золотую цепочку на шее, и Коннору это нравилось. — Ты золото выбрал? — спросил Хадсон, заметив. — Тебе идет, — просто ответил Коннор. Хадсон снова покраснел. Отвел взгляд. Коннор решил не дразнить. Джул принес им штампы для букв. Коннор взял тонкий металлический шрифт и выбил на внутренней стороне браслета: «Хад и Кон». Получилось неровно — одна буква отпечаталась глубже, другая — чуть съехала. Но Коннору нравилось. Живое. Настоящее. Он посмотрел на Хадсона — тот тоже выбивал надпись. Сосредоточенно, высунув кончик языка от усердия. Коннор смотрел на его руки, на то, как аккуратно он держит штамп, как проверяет каждую букву, прежде чем ударить. — Ты подсматриваешь, — сказал Хадсон, не поднимая глаз. — Любуюсь, — поправил Коннор. Хадсон не ответил, но его уши стали розовыми — Коннор видел это даже при тусклом свете. Когда браслеты были готовы, они положили их на стол. Два. Один темно-коричневый с черной полоской и золотой застежкой, другой — темно-зеленый с серой застежкой. Оба с одинаковой надписью на внутренней стороне: «Хад и Кон». — Ты сделал надпись? — спросил Коннор, хотя видел. — А ты? — спросил Хадсон, хотя тоже видел. — Да. — Я тоже. Они замолчали. Сказано было достаточно. Ава с Джулом переглянулись, но ничего не сказали. Просто улыбнулись и тихо вышли, оставив парней одних — доделывать, примерять, просто быть рядом. Коннор взял браслет Хадсона — темно-зеленый, как их зажигалка — и протянул руку. — Дай запястье, — сказал он. Хадсон послушно вытянул руку. Коннор застегнул браслет — аккуратно, не торопясь. Кожа легла идеально, застежка защелкнулась с тихим, уверенным звуком. — Теперь ты помечен, — сказал Коннор, поглаживая большим пальцем край браслета. — А теперь ты, — ответил Хадсон, беря темно-коричневый браслет. Он застегнул его на запястье Коннора — с той же осторожностью, с тем же вниманием. Коннор чувствовал, как его пальцы задерживаются на коже дольше, чем нужно. Как он поправляет браслет, хотя тот и так сидит идеально. — Нравится? — спросил Хадсон, и в его голосе слышалась робкая надежда. — Это лучшее, что я получал в жизни, — ответил Коннор, и это была правда. Он посмотрел на их руки — запястье к запястью, браслет к браслету, «Хад и Кон» к «Хад и Кон». Две половинки одного целого. — Ты только что сделал нас официальными, — сказал Коннор с легкой усмешкой, — У нас есть термос, зажигалка и браслеты. Что дальше? Общая ипотека? — Заткнись, — буркнул Хадсон, но улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Коннора замирало сердце. — Не заткнусь, — ответил Коннор, переплетая их пальцы, — Я только начинаю. Они сидели в маленькой комнате, пахнущей кожей и счастьем, и никто не спешил уходить. Впереди была еще целая жизнь. А пока — просто этот вечер. Эти браслеты. Этот момент. Коннор знал — он запомнит его навсегда.