Уроки любви

Пятница. Последний урок, а точнее физкультура. Глеб ненавидел её больше всего на свете. Не потому что он был слабым или неповоротливым — он мог прыгать, бегать, если нужно, сдавал нормативы, чтобы учитель отстал. Надо уточнить, что он ненавидел именно раздевалку. Душевые. И то, что приходится раздеваться, оставаясь полностью уязвимым. Урок закончился в 15:35. Класс двинулся в сторону раздевалки, гогот, громкий смех парней и девчонок, которые шли взять полотенца и прочие мелочи. В самой раздевалке кто-то курил, кто-то громко матерился, прокляная всех вокруг за то, что они запороли игру. Глеб же последним тихо проскочил в раздевалку, надеясь быть незамеченным и спокойно дождаться, пока все уйдут. Обычно он не мылся в школе. Да что тут мыться, он переодевался всегда в туалете, чтобы никто, не дай бог, не увидел его тело. Но сегодня учитель физры, вечно недовольный жирный мужик, который непонятно как стал учителем, если сам даже разу не присядет, заявил: «Если кто не примет душ — получит два балла. Мне плевать на ваши отмазки, воняет после вас, как на скотомогильнике». И Глебу пришлось. Он дождался, пока почти все разойдутся. В душевой осталось трое — какие-то тихие парни из параллели, которые никогда никого не трогали. Глеб проскользнул в самую дальнюю кабинку, захлопнул хлипкую дверь на щеколду и встал под воду, так и не решившись снять футболку. Футболка намокла, прилипла к телу. Глеб смотрел на мокрую ткань, на то, как она облегает его впалую грудь, острые ключицы, ребра, которые, казалось, можно при желании схватить и вырвать. Ему было стыдно. Стыдно за каждую косточку, за каждый синяк, за то, что он не такой, как другие — крепкий, здоровый, с широкими плечами и громким смехом. Шум воды, казалось, был оглушительным. Кабинки были старые, горячая вода била с такой силой, что Глебу казалось — сейчас стены рухнут. Но он не выключил воду. Он стоял и смотрел, как пар поднимается к потолку. Последние ребята ушли через пять минут. Смех и разговоры стихли, хлопнула дверь, и в душевой стало тихо. Почти гробовая тишина. Глеб стянул мокрую футболку. Повесил ее на крючок. Посмотрел на себя в зеркало, что висело на двери кабинки — старое, мутное, в разводах от воды, но достаточно четкое, чтобы увидеть. Тело семнадцатилетнего парня, который сейчас должен быть в рассвете сил, выглядело как тело умирающего от рака старика. Кожа бледная, почти прозрачная. Рёбра выпирают так, что казалось, что кожа сейчас разорвётся под напором. Живот впалый, если втянуть, то наверняка достанет до позвоночника. Лопатки острые, как крылья недоразвитой птицы. И синяки. Синяки были везде. На запястьях — желто-фиолетовые следы от отцовских пальцев, те самые, которые случайно заметил Серафим. На предплечьях другие — маленькие, круглые, похожие на отпечатки. На ребрах — большое багровое пятно, которое появилось после того, как он упал с лестницы две недели назад. Упал сам. Или его толкнули — он уже не помнил. Да и не важно это было, важно, что они были. И это было отвратительно. Глеб брезгливо отвернулся от зеркала. Не мог на себя смотреть. Он открыл кран с горячей водой на полную. Пар повалил гуще. Вода была обжигающей — кожа покраснела, стало по-настоящему больно. Но Глеб даже не думал уменьшить напор или сбавить температуру. Он стоял под струей и, задрав голову вверх и закрыв глаза, ощущал, как вода льётся из старого крана и горячие капли больно бьют по лицу. Обжигая, но не смывая липкий, мерзкий стыд. Горячая вода была для него обезболивающим, как анестезия. Когда кожа горит, он не чувствует синяков. Когда шум воды заполняет уши, Глеб не слышит мерзких голосов в голове. Здесь, в этой кабинке, под струями кипятка, можно было на несколько минут забыть, кто ты есть. Стереть свою личность. Он сполз на корточки, а после и вовсе упал на пол, обхватывая колени руками и пряча в них лицо. Вода лилась на его спину, на затылок. Глеб заплакал, слёзы полились по щекам, слишком холодные в контрасте с кипятком, льющимся на тело. От этого было ещё хуже. Заплакал тихо. Беззвучно. Он научился так плакать еще в детстве — когда понял, что у окружающих слезы вызывают не жалость, а совсем наоборот — злость. Плечи дрожали, тело всё сильнее сжималось, будто его обладатель старался стать как можно меньше, но Глеб не издал ни одного звука, ни всхлипа, ни стона. В душевой было слышно только, как капли воды бьются о кафель. Викторов не знал, сколько просидел так — может, минуту, может, десять. Время в душевой текло по-другому, тягучее, как смола. Он не знал, что за стенкой возле его кабинки, возле лавочки, стоит Паша. Тот самый отличник, который вчера на физре сказал Шкафу: «Отстаньте от него». Паша просто забыл в душевой свой телефон и пришёл его забрать. Он тоже ненавидел физру, но не из-за стыда — из-за запаха хлорки и грязных полотенец. Он хотел просто взять телефон и уйти домой, но что-то заставило его подойти поближе к единственной кабинке, откуда доносился шум воды, и прислушаться. Сначала он подумал — вода. Просто вода. Но потом он услышал еле-еле слышные всхлипы, совсем тихие, если не напрягать слух, то их было бы просто невозможно услышать. Это осознание заставило его непроизвольно замереть. Он знал, кто в соседней кабинке. Видел, как Глеб проскользнул туда в футболке, как жался к стене, как боялся смотреть в глаза. Паша не был другом Глеба. Они вообще никогда не разговаривали. Но они и не были врагами. Он смотрел на старую, грязную пластиковую тонкую дверцу, за которой просвечивался худой силуэт, что сидел на корточках и крупно дрожал. Он стоял смотрел и ничего не делал. Не потому, что ему было всё равно. А потому, что он не знал, даже не представлял, что может сделать. «Я скажу что-нибудь — станет только хуже», — подумал Паша. — «Он не хотел, чтобы его видели таким». Паша тихо, можно сказать, крадясь, отошёл на несколько шагов, схватил свой телефон и вышел из помещения, стараясь не издавать ни звука. Но на пороге он обернулся. Посмотрел на закрытую дверь душевой, за которой всё еще шумела вода. «Глеб там плачет», — подумал Паша. — «Я должен кому-то сказать». Он долго мялся на месте. Потому что не знал, кому. Потому что все взрослые в этой школе говорили: «Забей». Только одному человеку тут было не всё равно. Паша вышел в коридор и пошел домой дурацкой дорогой — через второй этаж, мимо кабинета 217. Дверь была открыта. Внутри Серафим Владимирович проверял тетради. Паша остановился. Посмотрел на молодого учителя — тот выглядел уставшим, под глазами залегли тени. — Серафим Владимирович, — тихо сказал Паша. Серафим поднял голову. — Паша? Что-то случилось? Паша помолчал. Сжал лямки рюкзака так, что побелели костяшки. Он долго колебался, но раз уж он пришёл, отступать глупо. — Ничего, — сказал он. — Просто... Викторов всё еще в душевой. Мне показалось, он не очень хорошо себя чувствует. Серафим отложил ручку. — Спасибо, Паша. Я схожу проверю. Паша кивнул и ушел. На душе стало легче. Не намного. Но хоть чуть-чуть. Серафим дошел до раздевалки. Дверь была закрыта, но не заперта. Он вошел. В душевой всё еще шумела вода. Одна кабинка — дальняя, за шторкой с дырами. — Глеб? — позвал Серафим негромко. Тишина. Только вода. — Глеб, это Серафим Владимирович. Школа уже почти пустая. Я... Я не знаю, что случилось, но знай, мне не всё равно, и я жду тебя в кабинете, когда закончишь. Не торопись. Серафим вышел, закрыв за собой дверь. Не стал стучаться в дверцу. Не стал ничего требовать. Просто дал знать, что он рядом. Вода выключилась через десять минут. Глеб вышел из раздевалки через двадцать — одетый, сухой, с мокрыми волосами, которые он зачесал на лицо. К Серафиму он не зашел. Но на следующий день Серафим заметил, что парень, проходя мимо открытой двери кабинета, посмотрел в его сторону. Один раз. И в этот раз его взгляд задержался. Как будто проверял, оценивал — не обманул ли? Не ушел ли? Не предал ли? Серафим сидел на месте. Проверял тетради. Не поднимал головы — специально, чтобы не спугнуть. И только когда Глеб скрылся в толпе, Сидорин выдохнул. Он посмотрел на тетрадь Глеба — чистую, как всегда. И написал на полях: «Ты можешь прийти поговорить в любое время. Мои двери всегда открыты». Он знал, что Глеб это прочитает. Он знал, что Глеб, скорее всего, ничего не ответит. Но это был еще один кирпичик в стене. Или новая трещина в бетоне.