Уроки любви

Записи в его телефоне существовали уже месяц. Серафим не планировал их вести — это случилось само собой, как реакция на то, что он не мог забыть. Сначала это были просто заметки в изобарном телеграмма: «Сегодня пришел в школу без синяков — первый раз за две недели». Потом — отдельный файл в заметках, запароленный, потому что если кто-то увидит эти записи, его точно признают ненормальным. Название он придумал не сразу. Сначала было просто «Викторов». Потом — «Глеб». Потом, после той сцены в душевой, он переименовал файл в «Дневник наблюдений». Звучало по-шпионски. Нелепо. Серафим усмехался каждый раз, когда открывал его. Но он не мог остановиться. Потому что заметки стали единственным способом систематизировать то, что он видел. И не сойти с ума от бессилия. «Очень редко ест в столовой. И то почти всегда еду отнимают». Он фиксировал это три недели подряд. Глеб брал поднос с едой редко — может, раз в три дня. В остальное время либо сидел без еды, либо перебивался маленькой булочкой. Но когда брал — обязательно появлялся Шкаф или кто-то из его шестерок. Забирали поднос без слов, как будто это было их законное право. Глеб не сопротивлялся. Смотрел, как еда уплывает в чужие руки, и отворачивался к окну. Серафим пробовал вмешиваться. Один раз подошел к Шкафу, когда тот уже взял поднос Глеба, и сказал: «Верни». Артем скривился, но вернул. Глеб на это даже не посмотрел. Еду не тронул. Просто встал и молча ушел из столовой. Серафим понял: если он будет вмешиваться каждый раз, Глеб просто перестанет приходить в столовую вообще. И тогда совсем не будет есть. Он вернулся к шоколадкам. «Сникерсы» лежали в его столе пачками — он покупал их в ларьке у школы по два-три за раз. Прятал в карман пиджака и клал на парту Глеба, проходя мимо. Всегда без слов. Глеб забирал не сразу. Иногда шоколадка лежала на парте весь урок и исчезала только на перемене. Иногда — оставалась до следующего дня, и Серафим забирал ее обратно, чтобы в следующий раз положить новую. Но в конце концов Глеб начал забирать их почти всегда. Не глядя на Серафима. Не благодаря. Но забирал. Это был прогресс. «Одевается в черное, но толстовка чистая — возможно, дома более-менее нормально, это школа сломала». Это наблюдение пришло к Серафиму в один из дождливых дней, когда он задержался после уроков и в очередной раз увидел Глеба на выходе из школы. Парень был в куртке — старой, потертой на локтях, но чистой. Свежей. Даже не мятой. Серафим запомнил это. На следующий день он специально обратил внимание на обувь Глеба — кроссовки были старыми, но аккуратными. Толстовка — глаженая. Внешне парень выглядел небогато, но ухоженно. Мать всё-таки стирала его вещи. Или же он сам заботился об этом. Потом, через пару дней, Серафим подловил себя на сравнении: в школе Глеб превращался в другого человека. Плечи опускались, взгляд гас, осанка ломалась, как у старой куклы. Толстовка — он сжимался в ней так, будто прятался от окружающих. Капюшон натянут на голову, руки спрятаны в карманы, втянутая в плечи шея. «Это школа сломала», — написал Серафим и сразу зачеркнул. Не потому, что не был уверен. Потому что это была слишком страшная правда, чтобы записывать её так прямо. Исправил на: «окружающая среда — агрессивная, он защищается». Но это было неправдой. Он не защищался. Он замирал. «Рисует на полях тетрадей астрономические карты, красиво». Это Серафим заметил случайно. Он собирал тетради на проверку — класс писал сочинение-рассуждение по тексту Достоевского. Глеб, как обычно, сдал чистый лист с записанной темой и больше ни слова. Серафим уже хотел закрыть тетрадь, но заметил на полях что-то странное. Тонкие линии. Изогнутые, почти математически точные. Глеб рисовал на полях звёздные карты. Не звёздочки-цветочки, а настоящие астрономические схемы — созвездия, орбиты, даже подписи: «Ursa Major», «Sirius», «Andromeda Galaxy». Всё это было выведено чёрной гелевой ручкой, аккуратно, как в атласе. Серафим листал дальше. На следующей странице — схема Солнечной системы. Планеты расположены с соблюдением масштаба, относительного, конечно, но Юпитер заметно больше Землий. Цветными ручками — красный Марс, синий Нептун. Сатурн с кольцами. На третьей странице — чёрная дыра. Аккуратная воронка, сходящаяся в сингулярность. Серафим долго смотрел на эти рисунки. В них было что-то болезненное — и одновременно прекрасное. Человек, у которого нет контроля над своей жизнью, рисовал вселенные, в которых царил порядок. Орбиты не сбивались. Звёзды не гасли. Чёрные дыры не выбирали, кого поглотить, но и не мучили своих жертв. «Талантливый», — написал Серафим в заметках. — «Очень. Но никто не замечает». Он подумал, что мог бы показать эти рисунки учителю астрономии. Или директору. Или психологу. Может, они увидели бы в Глебе не только «психа» и «социально опасного», но и человека с необычным мышлением. Но он не показал. Потому что знал: Глеб не простит ему предательства. Тетрадь — единственное доказательство, что парень был собой, доверял Серафиму эту свою тайну. Если кто-то посторонний увидит его рисунки, он закроется навсегда. Вместо этого Серафим купил в канцелярском магазине набор чёрных гелевых ручек. И на следующем уроке, проходя мимо последней парты, закинул их в рюкзак Глеба, который стоял раскрытым на полу у парты. Глеб не заметил. Или сделал вид. На следующий день на полях его тетради появилась новая планета. Серафим не узнал её — выдуманная либо просто его знания в астрологии не настолько широки, с кольцами и тремя лунами. Серафим улыбнулся. Написал в заметках: «Сегодня придумал новую планету. Либо я глупый. Но названия нет.». В тот же вечер он долго сидел над своими записями, перечитывая. Там было уже тридцать семь заметок. О еде. Об одежде. О рисунках. О том, как Глеб смотрит в окно, когда на улице идёт дождь. О том, как он прячет руки в карманы, когда кто-то подходит близко. О том, как он не улыбается — никогда. «У него нет взрослого, которому он доверяет», — вспомнил Серафим слова психолога. Он закрыл заметки, заблокировал телефон и лёг спать. Но уснул не сразу. «Может, у меня получится стать первым», — подумал он. — «Хотя бы первым, кто не предаст». За окном шумела ноябрьская Москва. Где-то в панельной девятиэтажке на Южнобутовской мальчик с карими глазами и тёмно-каштановыми кудрями рисовал звёздные карты — чёрной гелевой ручкой, которую подарил Серафим. И сам того не замечая, медленно таял