Уроки любви

Ночь не приносила покоя уже несколько лет. Глеб не помнил, когда в последний раз засыпал без страха. Может, в детстве, когда бабушка ещё была жива и читала ему на ночь книжки про космос и звёзды. Может, никогда. Он лёг в час ночи. Обычное дело — уснуть в школе на уроках легче, чем в собственной постели. Отец храпел в зале, мать ещё не вернулась со смены. Тишина стояла такая, что слышно было, как в раковине на кухне капает вода. Кап. Кап. Кап. Глеб слушал этот звук и считал. Один. Два. Три. Сорок семь. Восемьдесят два. Он провалился в сон где-то на сотой. Сначала была темнота. Потом — школа. Пустой коридор. Длинный, будто бесконечный, с люминесцентными лампами под потолком, которые неприятно гудели и мерцали. Кафельные стены, как в больнице. Пол — линолеум, грязный, со всяким мелким мусором. Привычный запах хлорки и какой-то затхлости. Глеб шёл по коридору босиком. Он не помнил, когда снял обувь. Ноги были грязными, холодными, липкими. Он проходил мимо дверей — кабинет 212, 213, 214. Все двери были закрыты. Он дёргал за ручки — заперто. Он стучал — тишина. — Есть кто? — не выдержав напряжения, спросил он. Голос звучал глухо, как из-под воды. Никто не ответил. Он пошёл дальше. Кабинет 215, 216 и 217 — его класс. Дверь была приоткрыта. Стоило Глебу её толкнуть, и сразу разнёсся неприятный громкий скрип, как в дешёвом хорроре. Внутри никого не было. Парты, доска, учительский стол. На нём — какой-то журнал, раскрытый на странице с его фамилией. Глеб подошёл, посмотрел. Там было написано: «Викторов Глеб. Социально опасен. Психологическая диагностика не проводилась». В общем, всё как в жизни. Он захлопнул журнал. Звук разнёсся по пустому классу, ударился о стены, вернулся эхом. Где-то далеко, в конце коридора, кто-то засмеялся. Глеб обернулся. В дверях стоял силуэт — высокий, тёмный, без лица. — Кто ты? — спросил Глеб. Силуэт не ответил. Сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Глеб попятился, упёрся спиной в доску. Мел с грохотом посыпался на пол. — Не подходи, — сказал он. Голос дрожал. Силуэту было плевать, он продолжал своё движение. Остановился в метре. Протянул руку — длинные пальцы, холодные, белые. Глеб закрыл глаза. И проснулся. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось, как после бега. Он лежал на спине, глядя в потолок — там, где давно расплылось жёлтое пятно от того, что их когда-то затопили соседи, отдалённо похожее на карту неизвестной галактики. Он попытался пошевелить рукой. Не смог. Тело не слушалось. Пальцы были будто свинцовые: тяжёлые, чужие. Он хотел повернуть голову — шея не двигалась. Он хотел вздохнуть глубже — грудная клетка сжалась, как будто кто-то сел сверху. Сонный паралич. Глеб знал это состояние. Оно приходило к нему раз в месяц, иногда чаще. Мозг просыпался, а тело оставалось в плену сна. Он был заперт в собственной шкуре — и ничего не мог с этим сделать. Обычно в такие моменты он видел тени. Фигуры в углах. Лица, которые наклонялись над ним и шептали: «Ты ничтожество», «Ты никому не нужен», «Даже мать тебя бросила», или же, наоборот, пугали до панических атак. Но сегодня было иначе. Он смотрел в угол комнаты — там, где располагался старый шкаф с отколотой дверцей и валялась стопка книг на полу. И в этом углу стоял чужой силуэт. Не тень. Не монстр. Человек. Среднего роста, крепкого телосложения. Серая тень вместо лица, но Глеб почему-то очень точно знал, кто это. Серафим. Силуэт не двигался. Не тянул рук. Не шептал угроз. Просто стоял и смотрел. Смотрел так, как на уроках — внимательно, без насмешки, без жалости. Как будто пытался что-то понять. Глеб смотрел на этот силуэт и не чувствовал страха. Это было странно. Неправильно. Он должен был бояться. Каждый раз, когда он видел чужие силуэты в углу комнаты, он цепенел от ужаса. Но сейчас — ничего. Только тяжесть в теле и странное, почти забытое чувство, которое он не мог назвать. Спокойствие? Нет. Скорее — удивление. Удивление от того, что этот человек, который ничего ему не должен, продолжает находиться рядом. Даже во сне. Даже в кошмаре. Силуэт стоял в углу и не уходил. Вообще не пытался пошевелиться. Глеб не мог двигаться, но он мог думать. И в голове, как при головной боли, пульсировала мысль: «Странно не бояться того, кто может ударить, а того, кто может не уйти». Отец бил. Шкаф унижал. Учителя игнорировали. Мать отсутствовала. С ними всё было понятно — они были предсказуемы. Больно, страшно, но знакомо. А этот — непонятно. Он бегал за Викторовым под дождём. Он провожал до дома. Он оставлял шоколадки на парте. Он не требовал благодарности. Он не уходил. И это было страшнее всего. Потому что Глеб не знал, чего от него ждать. Не знал, когда он сломается. Не знал, сколько Серафим пробудет рядом. Не знал, предаст ли он, как все остальные. Но сегодня, в этой липкой темноте сонного паралича, Глеб вдруг понял: он боится не того, что Серафим уйдёт. Он боится того, что тот останется. Потому что если он останется — придётся поверить. А верить было больнее, чем терпеть синяки. Силуэт в углу не исчез. Он стоял там, пока паралич не отпустил. Пока Глеб не смог пошевелить пальцами ног, потом рук, потом повернуть голову. Когда тело снова стало его собственным, Глеб сел на кровати. Посмотрел в угол. Там никого не было — только старый шкаф и стопка книг. Он обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. — Чё ты лезешь, — прошептал он в темноту. — Чё ты лезешь в мою голову? Ответа не было. Только капала вода на кухне. Отец храпел где-то в квартире. А где-то на другом конце города спокойно спал Сидорин, который даже не знал, что сегодня стал героем чужого кошмара. Глеб лёг обратно, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. В голове до сих пор крутилась мысль, которую он не мог отпустить: «Тот, кто может не уйти». Он не знал, что с ней делать. Не знал, как защититься от того, от чего нормальным людям не нужно защищаться. Не знал, как выживать, когда выживать и не надо. И это было страшнее любых синяков. За окном уже вставало солнце. Глеб так и не уснул. Он лежал, смотрел в потолок и ждал. Ждал, когда наступит утро. Когда придётся идти в школу. Когда он снова увидит эти серо-голубые глаза, которые смотрят так, будто видят что-то за его пустотой. «Может, он и правда видит», — подумал Глеб и тут же испугался собственной мысли. Он отвернулся к стене, закрыл глаза и попытался притвориться, что ничего не было. Ни сна. Ни паралича. Ни этого чёртова силуэта в углу. Ни страха перед тем, кто может не уйти. Но от этих жалких попыток ничего не изменилось. Глеб, блять, думал о Сидорине.