Фредрицид

Джордж сидел над накладными, пытаясь свести баланс за неделю. Верити уже отправилась домой, наведя в магазине порядок, и вечер обещал быть спокойным.

Анджелина вошла в мастерскую резким шагом. Над ней левитировал чайный поднос. Она слишком резко опустила палочку и поднос грохнулся на стол так, что чашки жалобно звякнули.

— Ты опять не убрал за собой образцы «Перьевых фейерверков», — бросила она, глядя в окно, а не на мужа.

Джордж поднял голову, прищурившись.

— Они подсыхают, милая. Их нельзя убирать в коробку, пока состав не стабилизируется. Ты же знаешь технологию.

— Я знаю, что из-за твоего «состава» на кухонном столе невозможно даже хлеб порезать! Всё завалено твоим мусором! Почему нельзя не приносить работу в жилые комнаты?!

Джордж медленно отложил перо. Он не понимал, откуда взялась эта внезапная ярость.

— Я уберу их через час. В чем проблема? Это рабочий процесс. Раньше тебя это не злило.

— Раньше всё было иначе! — выкрикнула она, резко развернувшись к нему. Её лицо горело, а глаза подозрительно блестели. — Когда Фред был здесь — был порядок, а теперь ты... ты просто размазываешь себя по всей квартире! Ты делаешь всё так медленно, так обстоятельно... Это бесит, Джордж! Твоя манера всё раскладывать по полочкам, твои бесконечные замеры...

— Я просто стараюсь делать всё качественно, — он начал закипать, но всё еще пытался говорить спокойно. — Если я буду торопиться, как Фред, у нас полмагазина взлетит на воздух.

— Да при чем тут магазин?! — она ударила ладонью по верстаку. — Ты даже дышишь правильно! Ты во всём такой... такой аккуратный. У меня ощущение, что я живу в лавке антиквара, где боятся сдвинуть вазу!

Джордж замер. Это было уже не про работу. Он встал, пытаясь подойти к ней, чтобы просто положить руку на плечо, успокоить.

— Анджи, послушай... Ты, наверное, устала. Давай я закончу с бумагами, и мы пойдем наверх. Я сделаю тебе массаж, ты расслабишься...

Когда он коснулся её локтя, она отпрянула, словно от удара током.

— Не надо, — воскликнула она, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на брезгливость. — Это не массаж, а щекотка!

— Что с тобой происходит? — Джордж стоял с протянутой рукой, чувствуя себя полным идиотом. — Я что-то делаю не так? Я недостаточно ласков? Но я стараюсь, чтобы тебе было комфортно, я...

— Проблема именно в этом! — Голос Анджелины повысился почти до крика. — Ты слишком стараешься! Ты такой интеллигентный, медленный, и каждый раз спрашиваешь, хорошо ли мне... Это невыносимо, Джордж!

Она замолчала, тяжело дыша. Слова повисли в воздухе, липкие и уродливые.

— Тебе не нравится, как я к тебе прикасаюсь, — глухо констатировал он.

Анджелина закрыла лицо руками.

— Я не это хотела сказать...

— Я не идиот, Анджи. Ну давай обсудим это. Тебе нужно, чтобы я был грубее? Чтобы я перестал заботиться о том, что ты чувствуешь?

— Перестань! — она развернулась и бросилась к выходу. — Ты ничего не понимаешь!

Она выскочила из мастерской, и через секунду сверху донесся грохот захлопнувшейся двери.

Джордж почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Он слишком хорошо понял, что произошло.

Почти неразличимые в жизни, в постели близнецы были очень разными.

Фред никогда не спрашивал, он был воплощенным порывом. Он мог схватить девчонку прямо в коридоре, прижать к стене, не заботясь о том, удобно ли ей. Его любовь была порывистой и эгоистичной: именно из-за такого "сорта любви" девушки и расставались с Фредом. Но Анджелина расцветала в этом пламени. Она привыкла к его резким рукам, к его нетерпеливости, к тому, что она была для него скорее яркой вспышкой, чем глубокой водой.

А Джордж был совсем другим. Он изучал её тело, как самую хрупкую магию. Он хотел, чтобы ей было идеально. Он берёг её. А теперь оказалось — ей не нужен его трепет. Ей нужен был тот, что не считался с её чувствами и оставлял синяки на ее нежной груди.

Джордж поднялся в спальню только через час. Анджелина не спала. Она сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела в стену. Свет уличного фонаря падал на её плечи, делая кожу похожей на темный с серебром атлас.

Джордж прислонился к косяку, не снимая рубашки. В комнате пахло чистотой, лавандовым мылом и их общим отчуждением.

— Нам нужно договорить, — тихо сказал он.

— Я всё сказала. Я просто сорвалась. Забудь, Джордж.

Анджелина резко взмахнула палочкой, и тяжелые шторы задернулись сами собой, отрезая их от живого мира Косого переулка. На мужа она не смотрела. Джордж медленно достал свою палочку.

— Люмос, — кончик палочки вспыхнул ярким, бесшабашным светом.

— Выключи, — попросила Анджелина.

Джордж нехотя погасил свет и прошел вглубь комнаты, остановившись у окна.

— Забыть? Ты кричала, что я виноват в том, что тебе плохо. Как я должен об этом забыть? Я хочу помочь — нам обоим. Я «слишком правильный», медленный. Я слишком много спрашиваю. Ты ведь не про массаж, любимая. Давай не будем врать, мы здесь одни. Или нет?

Анджелина дернула плечом, демонстративно отвернувшись.

— Это просто стресс. Мы все устали.

— Не увиливай, — Джордж повернулся к ней, и его взгляд был тяжелым, лишенным его обычной мягкости. — Ты скучаешь по тому, как это делал он? По той... прямолинейности. По тому, что он не тратил время на нежности.

— Перестань, — выдохнула она, и её пальцы сильнее впились в колени. — Это неприлично. О таком не говорят.

— «Неприлично»? — Джордж сделал шаг к кровати. — Мы с ним прожили девятнадцать лет в одной комнате, Анджелина. У нас не было секретов. Совсем. Ты же помнишь, как вы с Фредди проводили вечера в пустых классах? Мы со своими девчонками не всегда уходили в разные стороны. Иногда нам хватало одной общей комнаты.

Анджелина вспыхнула. Краска залила её шею. Она знала, на что он намекает — на те эпизоды их юности, когда границы между «моё» и «твоё» у близнецов стирались до прозрачности. Когда присутствие брата за ширмой или в углу комнаты не мешало, а было частью их общей игры.

— Я видел его в деле, — продолжал Джордж, и его голос стал опасно тихим. — Я знаю, как он брал то, что хотел. Он не спрашивал разрешения. И с тобой он доминировал, верно? И не заботился о твоем удовольствии или удобстве. И тебе это нравилось. Тебя его грубость заводила больше, чем любая романтика. Верно?

— Замолчи! — она наконец посмотрела на него, и в её глазах была смесь стыда и ярости. — Как ты можешь... Это грязно! Я — твоя жена!

— А я твой муж, который знает правду. Ты привыкла к жесткому ритму. Тебе нужно, чтобы тебя ломали, а не берегли. А я... я не могу перестать видеть в тебе человека, которому больно. Я люблю тебя, Анджелина. И эта любовь мешает мне быть тем эгоистом, по которому ты тоскуешь.

— Это неправда! — она вскочила с кровати, её трясло. — Мне нравится, как у нас всё сейчас. Это... правильно. Это по-человечески. То, что было с ним... это было так, молодость. Глупость.

— Ты сама себе веришь? — Джордж подошел вплотную. — Твое тело не врет. Ты отстраняешься, когда я целую тебя слишком нежно. Ты хочешь удара, а получаешь ласку. И это тебя убивает.

— Я нормальная женщина! — почти закричала она, пятясь к стене. — Твои обвинения — это дикость! Я не такая! Не хочу... такого. Не должна хотеть.

Она закусила губу и зажмурилась, словно желая спрятаться. Джордж видел, как она мучается, но отступать не хотел.

— Не юли, — мрачно сказал он, засовывая руки в карманы, — если хочешь, я могу быть любым, и резким тоже. Но у меня вопрос: ты хочешь пожестче, потому что Фред был такой, или тебя это в принципе заводит?

Жена отчаянно замотала головой. Она не желала говорить об этом.

Ему было жаль её, и в то же время внутри росла холодная, трезвая ярость.

— Ты имеешь право хотеть другого, Анджелина. Имеешь право ненавидеть мою нежность. Но не смей винить меня в том, что я — это я.

Он развернулся и пошел к двери.

— Куда ты? — испуганно спросила она.

— Вниз. В мастерскую. Посплю на диване. Не хочу, чтобы ты всю ночь притворялась, будто тебе приятно моё присутствие.

Анджелина осталась одна в спальне. Достав палочку, она зажгла свечи и легла в кровать, закутавшись в одеяло. Как ни странно, сейчас ей больше всего была нужна нежность ее мужа, а не страсть ушедшего в небытие любовника. Ей очень хотелось, чтобы Джордж пришел и обнял ее… Но она была горда и растеряна, и унижена этим разговором… и не понимала, что делать, чтобы исправить то, что они натворили.