Фредрицид

Ноябрь с его весёлыми праздниками заставил всю команду магазина работать на износ. Они продали бессчётное количество ящиков с волшебными свечками и фейерверками и хорошо заработали. Только Джордж не занимался почти ничем: на какую-либо серьёзную магию сил у него не было. Он целыми днями просиживал в кресле напротив горящего камина, читал, наводил порядок в документах и архивах, и изредка принимал гостей. Однажды его навестил Чарли, и дважды — Билл с Флёр. Джордж с большим удовольствием общался с Роном. Почти каждый день после ужина они проводили время за бокалом медовухи или сливочного пива и разговаривали, как, пожалуй, никогда раньше. Вспоминали Фреда, сверяли их общие детские и юношеские воспоминания… Рон в подробностях рассказывал Джорджу об их скитаниях и испытаниях, а тот был самым благодарным в мире слушателем. — Знаешь, — сказал Рон в один из вечеров, когда камин уже догорел и пора было идти спать, — Я никогда не видел тебя таким пассивным, Джордж. Скажи, разве тебя не напрягает то, что у тебя проблемы с магией? — У меня проблемы не только с магией, — ответил Джордж, печально улыбаясь, — Но я думаю, что это к лучшему. Пока во мне кипела энергия, у меня не было возможности остановиться и оплакать потери. У меня не было времени почувствовать что-то, и понять, что же я чувствую. А с горем так нельзя. Невозможно наплевать на него и промахнуть над ним на метле. Через него нужно идти, как через болото: проваливаясь и бредя по горло в тухлой жиже, снова выбираясь и снова проваливаясь… только так можно действительно оставить его позади. — Ты хочешь сказать, что не горюешь больше? — недоверчиво спросил Рон. — Нет, конечно, — ответил Джордж, — но я на правильном пути. Анджелина совсем не появлялась в магазине — она занималась своими делами. С увлечением изучала домашнюю и кулинарную магию, много гуляла, приобретая по дороге различные нужные и приятные вещи: от справочника по Детским магическим заболеваниям до «игрушек-побегушек», которые понадобятся их ребёнку не раньше, чем через год. Будущая мать занималась оборудованием детской, и это поглощало почти всё её свободное время, но приносило, судя по всему, глубокое удовлетворение. Анджелина теперь спала там. Для этого она приобрела односпальную софу и предоставила Джорджу в полное распоряжение большую кровать под волшебным балдахином. Она утверждала, что так ей удобнее и безопаснее — ведь во сне Джордж мог бы толкнуть её и повредить ребёнку, а этого она ни в коем случае допустить не могла. Джордж не возражал. Ему не хотелось нарушать хрупкую гармонию их жизни, хотя иногда так и подмывало спросить: «Неужели ты окончательно отказалась от попыток сделать из меня Фреда?» Настроение у Анджелины было ровное, без всплесков эйфории или тревоги. Она не ходила, а плыла, неся свой живот, как священный Грааль. Они с Джорджем не ссорились, а разговаривали только о будущем ребенке. — Мы назовем его в честь твоего близнеца, ты не возражаешь? — спросила Анджелина. — Н…нет, — запнувшись, ответил Джордж, — а если родится девочка? Анджелина засмеялась. — Скажешь тоже, девочка! Вы же Уизли! У вас даже Джинни получилась чудом! Очевидно же: мальчик родится, у него будут те же веснушки, тот же наклон головы, тот же смех, что и у Фреда. — Анджелина, его отец — я, а не Фред, — ледяным тоном напомнил Джордж. — Конечно, а я что, сказала как-то иначе? Джордж покивал, с тревогой подумав: «Мерлин, что происходит в ее голове?» — Маленький Фредди сегодня толкается особенно сильно, — произносила Анджелина, подходя к Джорджу. Она клала руку на живот, и её лицо освещалось каким-то фанатичным светом, — Ты слышишь, Джордж? Он там, похоже, играет в квиддич. Совсем как... его отец. Каждый раз при таких высказываниях сердце Джордж пропускало удар. — Хорошо, Анджелина. Это просто отлично, — говорил он так преувеличенно сердечно, что самому становилось противно. Ему было очевидно, что жена рассчитывает, что с рождением ребенка рана в её сердце — эта огромная черная дыра — затянется сама собой. Время шло, магия возвращалась всё более сильным потоком, немного иная, чем прежде. Если раньше она была, как газированное вино, то теперь стала более густой и терпкой: в ней поуменьшилось баловства и проявлялось всё больше практической пользы. К Рождеству Джордж разработал "Ёлочный порошок": товар был одноразовый и очень ходкий. Достаточно было осыпать этим порошком ёлку, и он тут же превращался в прекрасные ёлочные украшения. Наборы были разные, рассортированные по размерам — на большие ёлки побольше, на маленькие — поменьше. К каждой коробке порошка прилагалась инструкция с заклинанием, позволяющим менять цвет ёлочных украшений. Также Джордж придумал «Самовыпрыгивающие ёлки»: это были картонные цилиндры, раскрывая который, покупатель получал готовую живую новогоднюю ёлку малых размеров, уже украшенную и даже с горящей гирляндой. Джордж занимался творчеством со вкусом и удовольствием. С Роном у них сложился неплохой тандем. Младший Уизли оказался вполне обучаемым: то, что ему было интересно, запоминал слёту, а всё остальное записывал и заучивал. У него впервые появились свои деньги, и он смог себе позволить то, что раньше никогда не мог. Поэтому у него была прекрасная мотивация, и он старался. Верити работала, как заведенный механизм, и была так же отстранена. Она методично пересчитывала товары на складе, давала указания Касперу Уиффлу и отправляла заказы. И каждый раз, когда в магазин заходила Анджелина, Верити хотелось выставить на дверь табличку «Закрыто по техническим причинам». Хотя причина была одна: маска святой богоматери, которую Анджелина носила на своем лице, не снимая. Верити видела, как Анджелина смотрит на свой живот — с тем пугающим, экстатическим благоговением, с каким фанатики смотрят на алтарь. «Ты не ребёнка ждёшь, — думала Верити, сжимая кулаки под прилавком. — Ты ждёшь запчасть. Протез для твоей уродливой души». Ей хотелось подойти и встряхнуть Анджелину за плечи. Кричать ей в лицо, что этот младенец — живое существо, а не сосуд для мёртвого духа. Что нельзя заставлять ещё не рождённого человека нести чужую ношу. Но больше всего Верити злилась на то, как Анджелина ведет себя с мужем. Она видела, как Джордж замирает, когда жена подходит к нему со своими рассказами о «толчках» и «схожести». Она видела, как он гаснет. Для Анджелины он был всего лишь инкубатором памяти, биологическим материалом, который должен был воспроизвести оригинал. Она не видела тоски в его глазах, не замечала тёмных кругов под глазами. Она видела в нём только «недо-Фреда». «Он живой! — думала Верити, ожесточенно скрепляя бланки. — Он здесь, он дышит, он придумывает эти чёртовы вредилки, пока его сердце превращается в труху! А ты... ты любишь в нём только то, что напоминает тебе о покойнике». Верити ловила себя на постыдной, острой неприязни к «святому материнству». Ей казалось кощунством, что Анджелина использует свою беременность как щит и как оружие одновременно. Но что она могла сделать? Протестовать? «Если бы я могла, — подумала Верити, пересчитывая монеты в кассовом ящике, — я бы вывела тебя отсюда. В мир, где никто тебя не сравнивает с братом, где нет невыполнимых требований и декабрьского холода. Но ты сам выбрал эту плаху». Она громко, с вызовом захлопнула кассовый аппарат. Звук вышел сухим и резким, как выстрел, но никто даже не вздрогнул. В этом магазине все уже давно привыкли не замечать звуков разрушения. Грянуло и миновало Рождество. Они провели его дома — Анджелина категорически отказалась лететь чрез камины, трансгрессировать и уж тем более трястись в «Ночном рыцаре». Они просто поставили в углу «Самовыпрыгивающую елку» и выпили по паре сливочного пива. Джордж сидел по-турецки на ковре возле маленького колючего деревца и старался глубоко и размеренно дышать — это помогало не разрыдаться. Праздник, в который они с Фредом устраивали столько грандиозных шуток, фейерверков, который был переполнен смехом и счастьем — теперь вызывал страшный, болезненный, почти непереносимый спазм в сердце. Никогда прежде Джордж не испытывал такого острого приступа одиночества, как в эту ночь. Анджелина сидела в кресле напротив и напевала что-то своему животу, ни разу не посмотрев на мужа. На губах её играла лёгкая нежная улыбка. А потом она пошла готовиться ко сну. Джордж подошел и встал в дверном проёме, глядя, как она расчесывает волосы перед зеркалом. В тусклом свете лампы её силуэт казался расплывчатым, почти текучим. Заколдованная расчёска сама по себе мягко и равномерно двигалась сверху вниз по черным блестящим волосам. Джордж приблизился к жене со спины. Осторожно, словно боясь спугнуть призрака, положил ладони ей на плечи. Его пальцы скользнули вниз, к ключицам, пытаясь нащупать ту Анджелину, которую он знал до войны — смешливую, горячую, земную. — Анджи… — негромко позвал он, прижимаясь лицом к её волосам. — Я соскучился. Он взял за подбородок и бережно повернул к себе её лицо. Его пальцы слегка вздрагивали от накопившегося напряжения и надежды. Он давно не хотел ее… так отчетливо. Ему нужно было почувствовать тепло живого тела, чтобы убедиться: он не один в этой ледяной зиме. Джордж попытался поцеловать её. Анджелина мягко, но непреклонно отстранилась. Её ладони уперлись ему в грудь, создавая непреодолимую дистанцию. — Джордж, не надо. Сейчас не время. — Когда будет время? — требовательно спросил он. — Мы черт знает сколько не были вместе. Я живой. Ты нужна мне. Нам это нужно. Анджелина посмотрела на него с тем выражением кроткого терпения, которое бесило Верити и выжигало всё внутри у Джорджа. Она снова положила руку на живот — этот жест давно стал её главным аргументом. — Ты не понимаешь, — тихо сказала она. — Нам нужно быть осторожнее. Любое волнение, любое лишнее давление… Ты же не хочешь, чтобы с ним что-то случилось? — Гертруда Элдерлиф сказала, что беременность протекает идеально, — глухо отозвался Джордж. — Она не запрещала нам быть мужем и женой. — Она не знает того, что знаю я, — Анджелина отвернулась к зеркалу, поправляя ночную рубашку так, чтобы она полностью скрывала тело. — Этот ребенок… он слишком ценен. Я чувствую, как он замирает, когда ты подходишь слишком близко. Ему нужен покой. Он должен окрепнуть. Она произнесла это так, будто внутри неё созревал хрупкий артефакт, который Джордж мог разрушить своим «грубым» желанием. — Секс — не животные инстинкты, Анджи, он делает нас семьей, а не просто… друзьями или соседями. Анджелина обернулась. Её глаза смотрели укоризненно, а тон был назидательным. — Для тебя это всего лишь прихоть, Джордж! Но это риск для Фреда. Я не позволю твоим «хотелкам» помешать ему вернуться. Ты должен потерпеть. Если ты его любишь, ты подождешь. Джордж отшатнулся. Она не просто отказала мужу — она запретила «постороннему» прикасаться к святыне. — Если я его люблю? — переспросил он, чувствуя, как внутри начинается землетрясение, — А как насчет меня, Анджелина? Ты меня хоть немного любишь? Того, кто стоит перед тобой прямо сейчас? Анджелина встала и вышла из спальни. Джордж пошел следом. Не обращая на него никакого внимания, она легла на софу, что установила в детской, бережно устроила живот поудобнее и закрыла глаза. — Ложись спать, Джордж. Тебе завтра работать. Я не хочу, чтобы Фред в чем-то нуждался. Джордж остался стоять в темноте. Он чувствовал себя инструментом, обеспечением, стражем при чужой колыбели. Он вышел из детской, плотно прикрыв дверь, и спустился в пустую мастерскую. Там, среди котлов и недоделанных вредилок, пахло хотя бы честной магией, а не святым безумием женщины, которая вынашивает реинкарнацию Фреда.