Фредрицид

Первое апреля в «Всевозможных волшебных вредилках» всегда было чем-то средним между государственным праздником и стихийным бедствием. Магазин гудел, взрывался хлопушками и заливался смехом — Рон и Верити едва успевали выставлять на прилавки новые партии товара. Посреди дня Джордж буквально взмок от темпа работы, и побежал наверх — освежиться и сменить мантию. В квартире стояла тишина, как будто никого не было дома. Джордж застал Анджелину в детской. Она сидела у окна, глядя на календарь, где цифра «1» была обведена блестящим золотистым кружочком. На коленях у неё лежала пеленка с вышитой буквой «F». — Анджи, что с тобой? Все в порядке? — тихо спросил Джордж, замирая в дверях. Анджелина медленно покачала головой. В её взгляде, устремленном на пеленку, была обида. — Он должен был родиться сегодня, Джордж, — её голос был ломким, как весенний лёд. — Сегодня его день. Джордж изумленно взглянул на жену: — О чем ты? Прошло только семь месяцев! Ее глаза заблестели от подступивших слез: — Это было бы так правильно... так симметрично. Будто круг наконец замкнулся. — Послушай, — Джордж начал расстегивать мантию, — ребенок родится тогда, когда будет готов. Числа не имеют значения. Она посмотрела на него так, словно он сказал несусветную глупость. — Имеют. Для него — имеют. Если он не придет сегодня, значит, он... он не хочет возвращаться? Или я что-то сделала не так? «Просто прекрасно, — думал Джордж, остервенело сдирая с себя прилипавшую к коже одежду, — Она даже не помнит, что сегодня день рождения не только у Фреда!» Не то чтобы он хотел, чтобы его чествовали в этот день, но хотелось бы простого «поздравляю» от любимой жены. Надо сказать, что другие близкие люди его не забыли: Рон подарил ему огромный пакет сладостей из «Сладкого королевства», а Верити — бутылку хорошей медовухи. Мама прислала большую посылку с подарками не столько для него, сколько для «милой Лины» и «будущего Фредди», а папа желал доброго здоровья и терпения. Джинни тоже прислала посылку, и в ней оказалось сиденье для унитаза. По ободку вилась красивая надпись: «Единственному и неповторимому Джорджу от единственной сестры!» Джордж хохотал так, что у него заболел живот. Это был лучший подарок за долгое время. Джордж повесил стульчак на стену в мастерской, и ухмылялся всякий раз, когда взглядывал на него. Анджелина просидела в детской до полуночи, заклиная схватки начаться. Но 1-е апреля миновало. Золотой кружок на календаре померк.

* * *

Второго мая магический Лондон сошел с ума. Улицы Косого переулка были забиты людьми в парадных мантиях, везде развевались флаги, а из каждого окна доносились звуки праздничных маршей. Министерство праздновало годовщину Великой Победы. Джордж возненавидел этот шум прямо с мига своего пробуждения. Для него каждый залп фейерверка в небе звучал, как тот взрыв в коридоре Хогвартса. Он оставил магазин на Рона и Верити, которые за его спиной молча обменялись взглядами. Никто не пытался его остановить. Джордж взял метлу, стукнул себя по макушке, наводя дезиллюминационное заклинание и взлетел, стараясь подняться как можно выше, туда, где крики «Слава героям!» растворялись в весеннем ветре. Кладбище в Отери Сент Кэчпол встретило его оглушительной, почти осязаемой тишиной. Здесь не было флагов — только камни. Джордж остановился перед белой плитой. «Фред Уизли». Две даты и коротенькая черта между ними. Короткая и невосполнимая. Он сам не мог бы точно сказать, зачем пришел сюда. Может, низачем. Может, просто потому что не желал слышать, как ликуют люди в день, когда его мир стал вдвое меньше. Джордж точно не нуждался в этом визите, чтобы предаться воспоминаниям. Он и так не забывал о своем близнеце ни на час: даже и захоти он забыть, ему бы напомнили. Дома, под прицелом фанатичного взгляда Анджелины, он не мог позволить себе быть собой. Там он должен был быть «опорой», «добытчиком», «отцом будущей копии». Там его слабость считалась бы предательством проекта. Здесь же, перед холодным камнем, он мог наконец перестать быть Уизли, перестать быть мужем, перестать быть бизнесменом, и дать голос своей хромой душе. Джордж опустился на колени, уткнулся лбом в холодный гранит и закричал. Сначала это был просто хрип, вырывающийся из перехваченного горла, но потом плотину прорвало. Он плакал так, как не плакал даже в ночь после битвы. Это были слезы не только по брату. Это были слезы по самому себе — тому, какой он стал, каким ему больше никогда не быть, по тому, который, быть может, скоро исчезнет совсем. — Я не справляюсь, братишка, — захлебываясь, шептал он в землю. — Она хочет только тебя. Она ждет, что ты вернешься. А я просто болтаюсь где-то поблизости, и каждое утро удивляюсь, что почему-то жив! Я ненавижу тебя за то, что ты оставил меня, её, всех нас! Я скучаю по тебе, рыжий негодяй! Ты должен сказать мне спасибо, что я несу эту дьявольскую ношу, когда ты уже от всего свободен! А время не лечит, Фред, это все враньё, и мне до усрачки страшно, что скоро от меня ничего не останется, но знаешь, иногда мне этого хочется… Прости меня за эти сопли, Фредди, но, мерлиновы штаны, это сильнее всей моей магии!.. Он пробыл там несколько часов, пока солнце не начало садиться, окрашивая надгробия в кроваво-красный. Он разрешил себе оплакать обоих мертвецов: того, кто лежал под землей, и того, кто всё еще дышал. Джордж поднялся, отряхнул мантию и в последний раз коснулся камня. — Я люблю тебя, Фред. Это никогда не изменится. — тихо сказал он. — Но я больше не буду пытаться тебя вернуть. Когда он вернулся домой, Анджелина сидела в детской. Она даже не спросила, где он был. Она лишь посмотрела на него своим отрешенным взглядом и прошептала: — Осталось совсем немного. Ты чувствуешь? Воздух изменился. Он скоро придет. Джордж посмотрел на неё и впервые не почувствовал ничего, кроме бесконечной жалости к ним обоим. — Да, милая. Скоро всё закончится.