Фредрицид

Он уснул почти сразу, как вынул из нее свой таран. Даже не отвалился на бок. Верити пришлось выкарабкиваться из-под его тяжёлого тела, как из-под завала. С трудом поднявшись на дрожащие ноги, девушка подобрала с пола и поспешно натянула на себя бельё и мантию. Её трясло от холода, страха и отвращения. Она не ожидала, что возлюбленный поведет себя так грубо. В своих мечтах она видела их соитие совсем иначе! Ей необходимо обдумать всё, что произошло… Сделав шаг к лестнице, Верити оглянулась на Джорджа. Он лежал ничком, свесив руку до пола, и его голый зад бесстыдно белел на темном диване. Верити отвела взгляд. «Неправильно оставлять его вот так. Вдруг явится кто-то?» Она поискала глазами плед, который обычно лежал на подлокотнике дивана... теперь его не было видно. Пришлось применить манящие чары. Укрыв своего пьяного босса/любовника, Верити поспешила убраться прочь. Джордж проснулся от дикой жажды и долго не мог найти свою палочку. Просто встать и пойти на кухню ему почему-то не пришло в голову. Наконец, палочка нашлась в складках дивана, и Джордж вволю напился воды. «Кажется, самое популярное заклинание у нас в последнее время — «агуаменти», подумал он и вдруг вспомнил. Вчера вечером он трахнул Верити. Ему стало тошно. Он с трудом встал и поплелся, придерживая плед, в ванную комнату. Часы пробили семь. Приняв долгий контрастный душ, Джордж побрился и оделся в чистое. Придет ли сегодня Верити? Или уволится после того, что он сделал с ней вчера? Джордж помнил свое животное желание, спешку, яростную атаку на влюблённую девушку. Чувство вины жгло его, как кислота. Но обдумывать своё поведение у него не было никаких сил, и Джордж сконцентрировался на том, что его действительно тревожило: что с Анджелиной? За Роксану он не беспокоился — она находилась в самых надёжных в мире руках. Зайдя на кухню, Джордж сварил себе кофе и выпил его вприкуску с куском полузасохшего сыра, даже не присаживаясь к столу. Он спустился в мастерскую, чтобы убрать следы вчерашнего. Несколько взмахов палочкой — и мастерская приняла свой обычный вид. Бутылка и стаканы улетели на кухню, разбросанная одежда убралась в ящик для грязного белья, липкие пятна на диване исчезли. Но запах пота, огневиски и пряных женских духов висел в воздухе, как улика, оставленная на месте преступления. «Я должен сам прибыть в Глостер, — думал он, проверяя заготовки для вредилок, — что толку сидеть и ждать?» Джордж уже стоял у верстака, запечатывая письмо к Джонсонам, когда в окно мастерской постучала невзрачная болотная сова. Развернув короткий листок, он увидел всего пару строчек. Почерк Верити, обычно аккуратный, был неровным, словно она писала на ходу или у неё дрожали руки. «Мистер Уизли, сегодня я не смогу выйти на работу. Плохо себя чувствую. К. Уиффл в курсе, как разобрать утреннюю почту. Прошу прощения за неудобства. Верити». Никаких «Джордж», никаких обвинений или выяснений. Нейтральный тон. Джордж смял записку в кулаке. «Плохо себя чувствует» — это был самый прозрачный на свете намёк. После того, как он «пробил её насквозь» и уснул, не сказав и слова, было бы странно, если бы она чувствовала себя иначе. Он посмотрел на часы. Половина девятого. Через тридцать минут он должен стоять за прилавком, улыбаться покупателям и демонстрировать «Забастовочные батончики», пока его собственная жизнь запутывается, как клубок «удлинителей ушей». Теперь он не мог просто уйти. Ему нужно было дождаться Уиффла и Рона, передать им распоряжения, и только потом отправляться в Глостер. Это ожидание в пустой мастерской, где каждый угол напоминал о вчерашнем, было настоящей пыткой. Джордж поднялся по винтовой лестнице в крошечную мансарду под самой крышей лавки. Там, в полумраке, пахнущем пометом и мышами, на перекладине дремали несколько магазинных сов. Крупная пятнистая неясыть сонно уставилась на хозяина. Он примотал записку бечевкой, почти не заботясь о том, насколько птице удобно. — В Глостер. Живо. Ответ не жди, я сам буду там к обеду, — и вытолкнул сову в открытое окно. Птица тяжело взмахнула крыльями, едва не зацепив флюгер в форме чихающей тыквы, и растворилась в небе над Косым переулком. Джордж постоял у окна, жадно вдыхая свежий воздух. Внизу уже давно слышались голоса прохожих и грохот тележек. Где-то там, на юго-западе Англии, в городке на реке Северн, в своём маленьком доме Джонсоны хлопочут над дочкой, возможно, проклиная её мужа. Или, что еще хуже, обсуждают, как им выставить его за дверь, если он явится. Он спустился вниз и открыл двери первым клиентам, которые уже топтались в ожидании на крыльце. Минут через пять пришёл Уиффл и рьяно взялся за работу, чтобы босс не взгрел его за опоздание. Но Джорджу было не до того: обслуживая клиентов, он то и дело мысленно возвращался к вчерашнему вечеру. «Нет, а что я должен был сделать? — отвечал он на собственные обвинения. — Крикнуть "Левикорпус" и выкинуть её голую через окно?» … Он вспомнил, как Верити нависла над ним, почти уткнув грудь ему в нос, и невольно испытал прилив возбуждения — и стыда. Часы пробили половину двенадцатого, когда звякнул дверной колокольчик, и в магазин вошел сияющий Рон. От него исходил тот характерный свет, который горит в успешных и уверенных в себе людях. Он даже двигался иначе: без обычной своей неуклюжести, ловко и легко. Джордж, стоявший за кассой и пересчитывающий монеты, сразу всё понял. Ему не нужны были отчёты и подробности. Он всё прочитал по свободно развернутым плечам брата, по тому, как тот потирал шею, и по его ликующей глуповатой улыбке, которую Рон тщетно пытался скрыть. — Привет, — бодро бросил Рон, проходя за прилавок. — Извини, что припоздал, лёг очень поздно. То есть лёг-то рано, но...- он довольно ухмыльнулся, — А где Верити? Джордж почувствовал, как внутри него шевельнулось что-то едкое и злобное. Рон провёл ночь с Гермионой. Они, должно быть, завтракали вместе, смеялись, обсуждали какие-то пустяки, и Гермиона наверняка поправляла ему воротник перед выходом. У них всё было правильно. Всё было по любви. — Заболела, — коротко отрезал Джордж, не глядя на брата. Ему казалось, что от Рона пахнет духами Гермионы и нормальной жизнью, и этот запах вызвал у него острый приступ зависти. — Заболела? Жаль, — Рон на мгновение нахмурился, но счастье внутри него было слишком плотным, чтобы его могла пробить такая мелочь. Он начал что-то насвистывать под нос, заставляя метелку смахивать пыль с витрин. Джорджу стало невыносимо находиться с ним в одном пространстве. Чужое счастье в это утро ощущалось как личное оскорбление. Джордж чувствовал себя осадком на дне грязной склянки. — Я ухожу, — бросил Джордж, хватая мантию. — Куда это? Мы же только открылись! — удивился Рон, отправляя метелку на место. — А завтрак? Я думал, мы перекусим... — Ешь один. У меня дела в Глостере. Присмотришь за лавкой с Уиффлом. Он не дождался ответа. Ему хотелось бежать из этого светлого, пахнущего успехом, магазина. Ему нужно было туда, где так же плохо, как ему самому. Аппарация вытряхнула его из лондонского шума в стрекочущую тишину деревенского полдня. Джордж пошатнулся, восстанавливая равновесие, и несколько секунд стоял, прислушиваясь к звону в ушах. Здесь, в Глостере, лето уже вошло в полную силу, накрывая берег реки тёплым и свежим полотном. Он оказался на окраине городка, где асфальт переходил в узкую грунтовую тропинку. Воздух был свежим и влажным, он пах совсем иначе, чем сухой камень Косого переулка. От реки тянуло прелыми водорослями и йодистым душком речной рыбы. Под ногами хрустела подсохшая на солнце трава, а из прибрежных зарослей доносилось ленивое, одуряющее жужжание насекомых. Джордж медленно пошел вдоль берега. Солнце припекало голову, и его яркая плотная мантия казалась сейчас нелепой, слишком тяжелой для этого торжествующего июня. Он мучительно пытался вспомнить дорогу, щурясь от ярких бликов, пляшущих на поверхности воды. Река лениво катила свои серые воды справа от него. Слева тянулись живые изгороди, за которыми в тени скрывались чужие сады. Джордж миновал мост, прошел мимо покосившегося лодочного сарая, чувствуя, как внутри нарастает колючий ком тревоги, который не могло растопить даже лето. Наконец, он остановился. Впереди, почти скрытый зарослями, проступил силуэт нужного дома. Он казался затаившимся. Сирень, уже почти отцветшая, теперь выглядела грудой спутанной листвы, а рябина пыталась заслонить собой окна, оберегая покой тех, кто прятался внутри. Домик Джонсонов молчал. Окна были плотно зашторены, и в этом было что-то пугающее. Джордж сглотнул, чувствуя, как воротник рубашки прилип к шее, и толкнул калитку: та отозвалась коротким, сухим скрипом. Он шагнул в палисадник, и на него тут же обрушилась влажная, густая прохлада ухоженного сада. Здесь царило буйство английского коттедж-гардена. Вдоль дорожки, выложенной пористым песчаником, тянулись ряды величественных наперстянок — их высокие стебли, усыпанные пятнистыми колокольчиками, лениво покачивались, привлекая жирных шмелей. Рядом распускались тяжелые кремовые розы: их аромат был настолько густым, что его можно было черпать ложечкой, как варенье. В тени забора синели пышные шапки гортензий, а по стенам дома, оплетая оконные рамы, карабкалась нежная глициния. Отец Анджелины, мистер Джонсон, находился в самом центре этой цветочной вакханалии. Он стоял на коленях на специальном коврике, и его магическое садовничество выглядело завораживающе: он не касался растений руками, а лишь едва заметно дирижировал короткой, видавшей виды волшебной палочкой. Под его управлением тонкие струйки воды из лейки сами находили путь к корням, минуя нежные лепестки, маленькие грабельки рыхлили землю, а изящные садовые ножницы порхали в воздухе, подрезая розы. Услышав шаги, мистер Джонсон замер. Его палочка опустилась, а волшебные ножницы и мини-грабли послушно нырнули в карман фартука. Он медленно поднялся, отряхивая колени, и на лице, покрытом морщинами и загаром, расплылась улыбка. В глазах тестя Джордж не увидел даже тени осуждения, которого опасался. — Джордж, мальчик мой, — негромко произнес мистер Джонсон, делая шаг навстречу и протягивая ладонь для рукопожатия. — Я рад, что ты пришел. Заходи, заходи скорее в дом. Его радость выглядела искренней, и Джорджу на мгновение показалось, что он попал в другой мир, где не было горечи ночного предательства. — Здравствуйте, мистер Джонсон, — выдавил из себя Джордж, стараясь не отводить взгляда. — Как Анджелина? Старик на мгновение помрачнел, и его рука, лежащая на плече зятя, чуть дрогнула. — Лина... она наверху, в своей старой комнате. Хорошо, что ты здесь, Джордж. Мне кажется, вам не мешало бы поговорить. Внутри дома пахло не розами, а лекарствами, крепким бульоном и домашним уютом, который теперь казался декорацией к беде. Миссис Джонсон обнаружилась на кухне. Она стояла у плиты, помешивая что-то в небольшом сотейнике. В отличие от мужа, она даже не обернулась на звук шагов. Её спина, обтянутая строгим домашним платьем, казалась каменной. — Эстер, посмотри, кто приехал, — негромко сказал мистер Джонсон, подталкивая Джорджа вперед. Миссис Джонсон медленно повернула голову. На её лице не было улыбки. Она взяла со стола поднос, на котором стояла тарелка с тушёными овощами и чашка с каким-то горячим напитком: от него поднимался пар. — Здравствуй, Джордж, — суховато произнесла она, — извини, но мы не успели подготовиться к твоему визиту. — Это вы меня простите, что приехал раньше, чем обещал, — выдавил Джордж, чувствуя себя в этой чистой кухне неуклюжим великаном, притащившим на подошвах всю грязь Косого переулка. — «Раньше», — в её интонации проскользнула горечь. — Она здесь уже третий день, Джордж. А ты приехал только сейчас. — Эстер, ну не надо, — попытался вмешаться отец Анджелины, но жена оборвала его коротким взглядом. — Я готовлю ей обед, — она кивнула на поднос. — Хотя она почти не ест. Она вообще ничего не делает. Просто лежит и смотрит в стену. Туда, где когда-то висели её плакаты «Холихедских Гарпий». Миссис Джонсон двинулась к лестнице, держа поднос, словно щит, и заставив Джорджа посторониться. — Поднимайся, если хочешь. Только не напугай её. Она сейчас очень хрупкая. Хотя тебе, наверное, трудно это понять. Она начала подниматься по лестнице, и каждый её шаг по деревянным ступеням отдавался в голове Джорджа ударом молота. Мистер Джонсон виновато посмотрел на зятя и едва заметно пожал плечами, мол, «что поделаешь, потерпи». Джордж пошел следом. Наверху было совсем тихо. Миссис Джонсон остановилась у белой двери, коротко постучала и, не дожидаясь ответа, вошла внутрь. Комната Анджелины находилась в мансарде, на наклонном потолке чуть кривовато висел одинокий плакат: Вайлда Гриффитс в стремительном пике, её мантия развевается, а лицо светится яростной жаждой победы, которая была свойственна и Анджелине. Здесь всё ещё пахло старыми книгами и девичьими духами с нотками ванили. Солнечный свет из окна пробивался сквозь полупрозрачные шторы, ложась на пол неровными пятнами. Миссис Джонсон поставила поднос на стол из желтого дуба, с трудом найдя место среди вещей. Меж ними Джордж увидел — и это полоснуло его по сердцу — старую Анджелинину метлу. Прутья на конце чуть оббились, но рукоятка была отполирована до блеска её ладонями. Его жена лежала на узкой кровати с высокой деревянной спинкой, под лоскутным одеялом, которое явно сшила миссис Джонсон. Посреди этого пестрого уюта Анджелина казалась совсем маленькой и чужой. Она лежала на боку, лицом к стене, и её плечи, когда-то крепкие, теперь выглядели острыми и беззащитными. — Лина, я принесла тебе поесть, — деланно спокойным тоном произнесла миссис Джонсон. — И к тебе гости. Джордж замер на пороге. Ему казалось, что, если он сделает шаг, этот хрупкий музей её детства рассыплется в пыль. Здесь не было места для его роста, для его шрама, для его ночного запаха огневиски. Анджелина медленно перевернулась на спину. Блуждающий взгляд сфокусировался на Джордже. Её глаза расширились. — Кто ты? — негромко спросила она, приподнимаясь.