Фредрицид

Джордж решил, что проводить собеседования в магазине — отличная идея. Во-первых, это экономило время. Во-вторых, если кандидатка не могла пережить пять минут в торговом зале «Вредилок», ей определенно не стоило доверять дочь Джорджа Уизли. Он сидел за своим массивным столом в мастерской, обложившись анкетами. Напротив него, на краешке стула, примостилась Верити. Она взяла на себя роль «патронуса» и сейчас с сомнением изучала список претенденток. — Номер одиннадцать, — объявил Джордж, потирая виски. — Мисс Грымза. То есть, простите, мисс Пимс. В комнату вошла женщина, которая, казалось, была сделана из засохшего пергамента и всеобъемлющего неодобрения. Она не села, а сложила руки на животе и застыла, как памятник. — Каков ваш опыт? — спросила Верити. — У меня сорок лет стажа в семьях чистокровных магов, — проскрипела мисс Пимс. — Мои воспитанники никогда не смеются без разрешения и знают восемь способов чистки серебра без магии. — Потрясающе, — отозвался Джордж. — А как насчет восьми способов отмыть розовую слизь с потолка? И что вы сделаете, если Роксана случайно превратит вашу вставную челюсть в расческу? Мисс Пимс поджала губы так сильно, что они исчезли. — В моем присутствии дети не проявляют стихийную магию. Это вопрос дисциплины. — Ясно. Следующая! — крикнул Джордж. Номер пятнадцать была юной ведьмой в мантии со стразами, которая, судя по всему, перепутала вакансию няни с кастингом в подтанцовку Селестины Уорлок. — Ой, мистер Уизли, вы такой герой войны! — прощебетала она, хлопая магически удлинёнными ресницами. — И такой молодой! И уже ребенок у вас! — Вы любите детей? — Верити смотрела на претендентку с лёгким отвращением. — Ой, они такие пусечки! А у вас для нянь есть скидки на любовные напитки? — Только на те, что вызывают чесотку в ушах, — любезно ответил Джордж. — Верити, проводи барышню. К середине дня Джордж начал подозревать, что адекватные няни в магическом мире вымерли вместе с мамонтами. Номер девятнадцать зашла в кабинет, пошатываясь под тяжестью огромного саквояжа. Это была мадам Брю, и от неё разило настойкой валерианы и дешевым кормом для кошек. — Я принесла свои рекомендации, — заявила она, вываливая на стол стопку засаленных бумаг. — И свою коллекцию заговоренных вязальных спиц. Люблю вязать в тишине. — Разве дети и тишина — совместимые понятия? — удивилась Верити. — Если ребенок плачет, я просто накладываю на него «Силенцио». — Мадам Брю энергично кивнула в подтверждение своих слов. — Очень эффективно. Джордж медленно выдохнул. — Вы накладываете «Силенцио» на младенца? — А как иначе спать? — искренне удивилась дама. — Вон! — скомандовал Джордж. — Пока я не наложил на вас проклятие связывания языка! Верити сочувственно посмотрела на босса, но ему явно не нужно было сочувствие: он был увлечен процессом и даже, кажется, получал удовольствие. — Нам нужен кто-то… особенный, — объяснил Джордж в ответ на взгляд Верити. В этот момент дверь распахнулась. В комнату решительно вошла женщина лет пятидесяти в потертом кожаном плаще поверх ярко-желтой мантии. У неё были короткие седые кудри и яркие голубые глаза, которые, казалось, видели Джорджа насквозь. — Так, — сказала она, не дожидаясь приглашения, и уселась на стул, закинув ногу на ногу. — Я Громила Глэдис. Ну, официально Глэдис Мур, но «Громила» мне нравится больше. Бывший загонщик «Холихедских Гарпий». Старый состав. Голос у нее был похож на мурлыкание тигра. — Няня-загонщик? — Джордж приподнял бровь. Эта тётка ему понравилась — в ней было столько надёжности и силы, что ему на миг хотелось самому стать её воспитанником. — Слушай сюда, рыжий. Я вырастила пятерых братьев в трущобах Манчестера и три года работала в приюте для пострадавших от драконьей оспы. Если твоя девчонка решит взорвать дом — я её поймаю. Если она заскучает — я научу её делать финт Вронского. — Какой финт? — запаниковала Верити, — Роксане всего несколько месяцев! — Ок, но она же вырастет? — философски заметила женщина и выудила из кармана кисет. Верити смотрела на неё, раскрыв рот. — Еще вопросы есть? — Только один, — Джордж впервые за день улыбнулся по-настоящему. — Когда сможете приступить? — Да хоть прямо сейчас. Где мелкая? Верити недоверчиво смотрела на босса, покачивая головой, словно говоря "ну и ну!". Джордж встал и протянул руку. — Добро пожаловать в наш сумасшедший дом, Глэдис. — Мальчик, — новоиспечённая няня крепко пожала его ладонь, — после раздевалки «Гарпий» твой магазин кажется мне монастырем молчальников. Показывай ребенка.

* * *

Они встретились в маленьком чайном домике в Шеффилде — на полпути между Оттери-Сент-Кэчпоул и Глостером. Это было магловское заведение, тихое и старомодное. Столики украшали салфетки ручной работы, а запах жасминового чая, казалось, навеки впитался в выцветшие обои и обивку стульев. Тёплую тишину не нарушали ни шепот портретов, ни свист самозакипающих чайников. Здесь можно было спокойно беседовать, как давние приятели, даже если встретились впервые. Эстер Джонсон сегодня выглядела гораздо старше своих сорока пяти лет. Её всегда безупречная прическа чуть растрепалась, а тонкие смуглые пальцы держали фарфоровую чашку как-то неуверенно. Молли Уизли сидела напротив, набросив на плечи свою неизменную вязаную шаль, которая в этом интеллигентном кафе смотрелась, как ратный доспех, видавший много битв. — Она вчера разбила зеркало, Молли, — тихо сказала Эстер, глядя в свой чай. — Сначала расчесывалась, как обычно перед сном, а потом замерла, всмотрелась и ударила кулаком. Все зеркало растрескалось. Когда я вскрикнула, она сказала: «Так честнее. Теперь я вижу себя такой, какая я есть — разбитой». Молли тяжело вздохнула, прикрыв глаза. — А Джордж привозит деньги. Пытается нанять няню. Он не понимает, как быть мужем без жены, отцом без дочери… Делает, что умеет: работает. Надеется, что если он будет достаточно занят, то пустота внутри него перестанет гудеть. Но я слышу этот гул каждый раз, когда он берет Роксану на руки. Он держит её так, будто она сделана из льда и может растаять от его тепла. Эстер подняла взгляд. В её глазах, обычно строгих и ясных, теперь стояли слезы. — Я пыталась быть для неё сильной, Молли. Я читала ей, я готовила её любимые лимонные тарталетки, я даже пыталась говорить с ней о Фреде… Но она смотрит сквозь меня. Я для неё — просто полезная деталь, часть жизни, которая ей не мила. Молли протянула руку через стол и пожала ладонь Эстер своей — широкой, мозолистой, знающей цену и труду, и потере. — Мы ничего не можем сделать, Эстер, — горько произнесла Молли. — Мы привыкли, что можем залечить любую рану. Магией, припарками, добрым словом. Мы тащим их и себя из войны, мы похоронили тех, кого не смогли спасти, и думали, что дальше будет только жизнь. Но и жизнь бывает больнее смерти. И мы не можем прожить её за них. — Но смотреть, как они уничтожают друг друга… — голос Эстер сорвался. — Это выше моих сил. Мы должны что-то сделать! Молли Уизли посмотрела в окно, где по серой мостовой ветер гонял обрывок старой газеты. — Ты знаешь, Артур вчера напомнил мне важную вещь. Он сказал, что мы пытаемся удержать их в коконе нашей любви, как маленьких детей. Но они — взрослые люди, прошедшие через то, что нам и не снилось. У них своя правда и своя бездна. И как бы нам ни хотелось вытащить их оттуда за шиворот… мы просто не сможем. Эстер всхлипнула, прижимая платок к губам. — Ты хочешь сказать, что мы должны просто… стоять в стороне и наблюдать? — Мы можем помогать, если они просят и… молиться. — Молли сжала её руку крепче. — Молиться Мерлину, небесам или самой жизни, чтобы у них хватило сил либо найти выход, либо найти в себе мужество поставить точку. Это их жизнь, Эстер. Их искалеченная, неправильная, страшная жизнь. И только они имеют право решать, что с нею сделать. Даже если их решение нам не понравится. Даже если они решат сгореть дотла. Эстер Джонсон медленно кивнула. Тяжесть, которую она несла, не исчезла, но словно бы распределилась на двоих. — Нам остается только ждать? — прошептала она. — Да, — эхом отозвалась Молли. — Ждать и держать сердца открытыми. На случай, если кто-то из них захочет хотя бы совета. Они просидели так еще долго, допивая остывший чай в тишине магловского кафе, пока снаружи время неумолимо отсчитывало минуты их общей, затянувшейся осени.

* * *

Когда Эстер Джонсон шла домой по тропинке между рекой и соседскими садами, она размышляла о последнем совете Молли — и не могла полностью принять его. «Легко сказать: просто ждать! — думала женщина, — её-то сын живет, а моя дочь умирает, и даже не хочет бороться... Я не имею права просто смотреть на это. Я должна хотя бы попытаться вернуть ей желание жить!» Анджелина сидела на диване в гостиной и ровняла прутья своей старой метлы. — Думала полетать немного над пустошью, — объяснила, не поднимая головы. Эстер села рядом и робко обняла дочь: — Это здорово, что тебе чего-то захотелось. Анджелина отстранилась и посмотрела матери в лицо. — Только не надейся слишком на многое, — мрачно сказала она, — жить мне все ещё не хочется. — Я понимаю, — тихо сказала Эстер. — Ничего ты не понимаешь. — Анджелина снова принялась щёлкать ножницами. Её мама встала, повесила на вешалку шарф и зашла на кухню. «Рассказать ей ту историю или нет?» Пока закипал чайник, она унеслась мыслями на много лет назад, когда была совсем юной девушкой и впервые влюбилась… Через минуту, приняв решение, Эстер Джонсон вышла из кухни с подносом, на котором стояли две красивые чашки с рисунком: желтые нарциссы на голубом фоне, молочник и тарелочка с лимонными тарталетками. Анджелина отложила метлу и взяла чашку. — Знаешь, дочка, — начала Эстер, добавляя молоко в чай, — когда мне было семнадцать, я очень сильно полюбила одного молодого волшебника. И это был не твой папа. — Да, я знаю, за папу ты вышла в 22 года, — Анджелина надкусила печенье. — Так был ещё кто-то до него? — Да. Мы любили друг друга и собирались пожениться, как только накопим достаточно денег. Мы встречались целый год! … А потом он погиб. Анджелина перестала жевать тарталетку. — Погиб? Почему? Эстер вздохнула. — Исчез, как многие в то время. Я очень горевала. Мне было нечего даже хоронить, потому что тело так и не нашли. Так что зря ты думаешь, что я тебя не понимаю. Анджелина медленно покивала и, казалось, хотела что-то спросить, но только лишь засунула в рот вторую половинку тарталетки. Мать продолжала: — Но со временем я из этого выбралась. Встретила твоего папу, мы поженились и родилась ты. Моя малышка, моя самая большая радость! Но если бы я не сумела забыть того парня, жизнь моя была бы кончена. Однако мне это удалось. Анджелина подняла на мать мрачные глаза: — Может быть, ты просто его не слишком-то и любила? Эстер сжала губы. Помолчала, вглядываясь в чаинки на дне чашки. — Скажи, доченька, когда мы с папой покинем этот мир, ты будешь сходить с ума? Взгляд Анджелины стал гневным: — Что ты такое говоришь, мама?! — А что такое? — спокойно отозвалась мать. — Все мы не вечны. Так будешь, или нет? — Что? — Сходить с ума? Анджелина со стуком поставила чашку на поднос. — Я не понимаю, к чему ты клонишь. — Ты не хочешь отвечать мне, и я знаю, почему. Ты прекрасно знаешь, что после нашей смерти не будешь сходить с ума, но тебе неудобно ответить «нет». Ведь это будет значить, что ты нас не слишком-то и любила! Анджелина нервно обхватила себя за плечи: — Мама, ну что ты сравниваешь? Родители — это другое! Эстер отрицательно покачала головой. — Любовь к мужчине и к родителям разная, но все равно это — любовь. Невыносимо больно терять любимых. Я потеряла своих родителей, когда мне было 24. И я точно знаю, что ни они, ни тот мой возлюбленный не хотели бы, чтоб я сошла с ума и отказалась жить дальше. Потому что они меня на самом деле очень любили и желали мне счастья. Анджелина пристально смотрела на мать и молчала. Эстер поставила чашку на поднос и взмахом волшебной палочки отправила его на кухню. Обе женщины взглядом провожали его полет. — Я уверена, Лина, что ты любишь нас с папой. И мы не желали бы, чтобы ты горевала о нашем уходе слишком сильно. Мы хотим, чтобы ты была счастливой. Ты наша дочь, и очень нам дорога. Анджелина опустила голову и глубоко задумалась. Когда она, наконец, вспомнила, что собиралась полетать над пустошью, уже совсем стемнело.