Фредрицид

У Гермионы слезились глаза. Оказалось, что у нее аллергия на пыль. «Почему бы не обновлять очистные заклинания хотя бы раз в месяц? — думала она, в десятый раз высмаркиваясь в клетчатый платок. — Не архив, а какая-то помойка!» Гарри Поттер провел ее в подвалы министерства полулегально, и быстренько смотался, чтобы его отсутствие не заметили, обещая зайти через пару часов. Прошло уже четыре часа, как Гермиона рылась в грудах старых и не очень старых пергаментов из раздела «отозванные лицензии». Она искала того, кто пытался использовать магловские методы в магии вообще и в целительстве в частности, но пока ей удалось обнаружить лишь несколько десятков запретительных актов, связанных с использованием магловских лекарств и диагностической аппаратуры, и груды бумаг о штрафах по самым разным поводам. На исходе четвертого часа Гермиона Грейнджер решила сделать перерыв и достала из бисерной сумки пакет с круассанами и бутылку воды. Она с наслаждением выпила сразу половину и сжевала два хрустящих нежных рогалика, когда дверь архива открылась и вошел Гарри. — Ну, как успехи? — спросил он, опускаясь на стул и заглядывая в пакет с круассанами. Гермиона пододвинула пакет к нему, предлагая угощаться. — Пока ничего. Я иду от новых документов к старым, и осталось совсем немного. Я уже почти отчаялась. — Тогда я смогу тебя обнадежить, — откусывая от круассана, сказал Гарри. — Я поговорил кое с кем в аврорате, и узнал кое-что интересное. — Ты стал такой загадочный на своей стажировке, — заметила Гермиона, — «кое с кем», «кое-что»!.. Говори яснее. — Яснее некуда, — Гарри проглотил кусок и понизил голос, подавшись вперед. — Есть один человек. Его имя не в «отзывах лицензий», потому что он никогда не стремился получить официальный патент Мунго. Его фамилия — Морган. Исаак Морган. Гермиона нахмурилась, перебирая в памяти списки авторов учебников, но Гарри покачал вечно растрёпанной головой. — Нет, в библиотеке ты его не найдешь. В аврорате на него заведено пухлое досье, но не по статье «Темная магия», а по статье «Нарушение статута о секретности» и «Незаконная врачебная деятельность». Понимаешь? Он маглорожденный, который после Хогвартса просто исчез из официального магического мира. — И чем же он занимается? — Гермиона подалась вперед, забыв про аллергию. — Он лечит тех, от кого отказались в Мунго. Но делает это по-своему. Мой коллега, старый аврор, рассказал, что Морган использует «разговорные круги» и какие-то магловские таблетки, которые он «заряжает» простейшими заклинаниями для снятия побочных явлений. Авроры несколько раз пытались прикрыть его лавочку, но каждый раз свидетели — его пациенты — отказывались давать показания. Говорили, что он единственный, кто вернул им желание видеть солнечный свет. Гермиона взмахнула палочкой, и пергаменты лихорадочно зашуршали, заталкивая себя обратно в коробки. — Где он сейчас? — Он обосновался в обычном магловском районе Бристоля. — Гарри вытер крошки с губ. — Там у него было что-то вроде частного пансиона для «заблудившихся». Знаешь, как он называл свое заведение? «Мастерская психики». Гермиона понимающе усмехнулась. Название звучало вызывающе не по-магически. — Бристоль... Это же совсем рядом с Глостерширом, — прошептала она и шмыгнула носом. — Гарри, это слишком похоже на совпадение, чтобы быть правдой. — Есть одна проблема, Гермиона, — Гарри посерьезнел. — Морган не берет новых пациентов просто так. Он берет только тех, кто готов признать, что магия — это не решение, а часть проблемы. А еще он... скажем так, крайне не любит Уизли. — Почему? — изумилась Гермиона. — Это долгая история, я его досье читал почти час. — Гарри дожевал круассан и смахнул крошки с колена. — Расскажу кратко. Исаак Морган поступил в медицинский университет в Лондоне. Отучился там полностью, получил диплом психиатра, прошел практику в Королевской больнице Бетлем. Представляешь, каково это — скрывать магию семь лет, изучая человеческий мозг с точки зрения биологии? Гермиона невольно присвистнула. — Это... это требует невероятной дисциплины. Или одержимости. — И того, и другого. В начале девяностых Морган решил рискнуть и объединить оба мира. Он всегда утверждал, что магические травмы — это не только повреждение каналов, но и биохимия, и нейронные связи. Артур Уизли тогда был в восторге от его идей! — А как он связан с мистером Уизли? — озадаченно спросила Гермиона. — Помнишь рассказы близнецов про дядюшку Билиуса? Того, что в подпитии плясал на столах и показывал неприличные фокусы? Так вот, после одного особенно яркого позорного случая он попал в магловскую клинику, и Морган привел его в чувство, да так, что больше Билиус никогда не устраивал подобные перформансы. Мистер Уизли был очень впечатлён. Он пытался пробить для Моргана лицензию через Комитет по связям с маглами. Но ты же знаешь Артура... Гермиона закрыла лицо руками. — О, нет. Только не говори мне, что он как-то помешал... — Хуже. Артур, из лучших побуждений, в официальном обращении к комиссии сравнил психотерапевтическую клинику Моргана с «мастерской по починке испорченных тостеров». Он написал, что Исаак «разбирает мозги магов так же ловко, как маглы разбирают радиоприемники». Комиссия по этике при Мунго пришла в ужас. Они решили, что Морган относится к волшебникам как к неодушевленным предметам. Грянул скандал, Артура чуть не оштрафовали за «попытку внедрения вредоносных идей», а Моргану запретили практиковать в магических больницах навсегда. — И Исаак решил, что Уизли — это клан дилетантов, которые превратили его науку в цирк с конями? — подытожила Гермиона. — Именно. Для него Артур — это символ того самого «добродушного невежества», которое хуже открытой вражды. Он считает, что маги никогда не воспримут психологию всерьез, пока во главе министерских отделов стоят люди, которые искренне восхищаются резиновыми уточками. Гермиона покусала губу. Перед глазами стоял Джордж под тисом и Анджелина, выкидывающая бутылку в окно. — Ничего, — решительно сказала она, заталкивая остатки круассанов в сумку, — если он единственный, кто видит в пациенте человека, а не «набор каналов», я найду способ поговорить с ним. Надеюсь, у тебя есть адрес Моргана? Гарри вытащил из кармана клочок бумаги с неровными цифрами и названием улицы. — Есть. Но будь осторожна. Говорят, у него в прихожей стоит шкаф, который вместо одежды вешает на посетителей их собственные «ярлыки». Чтобы, так сказать, сразу переходить к делу без лишних церемоний. Гермиона вытерла слезящиеся глаза и решительно чихнула в последний раз. — После общения с целителем Гиббонсом меня сложно напугать честностью, Гарри. Пошли.

* * *

Джорджу казалось, что он вот-вот спятит: Роксана орала, как стая ревунов, а бутылочка всё не находилась. Одной рукой молодой папаша держал вопящую дочку, а другой тыкал палочкой во все стороны, повторяя как заведенный: — Акцио, бутылочка! Акцио, бутылочка! Мерлиновы штаны! Куда она могла пропасть?! Наконец, отчаявшись, Джордж положил Роксану в кроватку, где она принялась уже не просто вопить, а визжать, и, схватив горсть летучего пороха, сунул голову в камин. К счастью, у Молли нашлась запасная бутылка, и, взревев от облегчения, Джордж мгновенно приготовил для дочери молочную смесь. Малышка жадно зачмокала, и в квартире воцарилась блаженная тишина. Джордж стоял у колыбели, глядя, как засыпает его дочь — крошечные кулачки разжались, мимолетная улыбка скользнула по пухлым губкам. Он чувствовал странную, почти болезненную гордость. Сегодня он сам искупал её, не перепутав температуру воды, и она не плакала. Она смотрела на него своими внимательными темными глазами, и в этот момент он чувствовал себя почти... всемогущим. Намного сильнее, чем когда-либо с палочкой в руках. Он осторожно поправил одеяльце. «Похоже, я справляюсь», — эта мысль согрела его. Он выучил расписание кормлений, марку присыпки и даже научился виртуозно менять подгузники одной левой. Как отец он рос с каждым днем. Но как муж... Джордж вздохнул и вышел в гостиную. Добавил дров в камин и глянул в окно. Косой переулок затихал — магазины закончили работать уже час назад, постепенно закрывались кафе. Шум за окнами стихал. Вот и еще один вечер наступил… Джордж стоял у окна гостиной, не зажигая света. В отражении стекла он видел себя: осунувшегося, с залегшими тенями под глазами, но странно спокойного. Сон начал возвращаться к нему, тело привыкло к нагрузкам. Он научился понимать Роксану без слов. Вчера она капризничала из-за десен, и он полчаса пел девочке какую-то нелепую песенку, которую они когда-то придумали с Фредом. Она уснула, вцепившись крошечными пальцами в его футболку. В эти моменты он чувствовал себя настоящим. Отцом. Человеком, у которого в жизни есть смысл. Но как только он перекладывал дочь в кроватку и оставался один, на него обрушивалась реальность. На кухонном столе лежал чистый пергамент. Джордж подходил к нему уже пятый раз за вечер. Он хотел написать Анджелине. Рассказать, что Роксана сегодня смешно чихнула. Что она пахнет, как райский сад. И что он ужасно скучает. Он взял перо, занес его над пергаментом... и замер. Каждое ласковое слово, которое он хотел написать жене, казалось ему фальшивым галеоном. Как он может писать «люблю», если в памяти всё ещё всплывают обрывки той ночи? Джордж бросил перо. Он не имел права писать Анджелине нежности. Или все равно надо что-то написать? Он снова прошел в детскую и сел в кресло-качалку рядом с Роксаной. Здесь, в темноте, он чувствовал себя в безопасности. Дочь была его единственным оправданием перед самим собой. «Я хороший отец», — повторял он про себя, как заклинание. — «Я не бросил её. Я забочусь о нашем будущем». Но из темноты угла, где стояла пустая кровать Анджелины, на него смотрела правда: он — отличный отец, Роксана любит его. Но быть мужем женщины, которая сломлена и находится далеко — это работа, которую он провалил. Может быть, с самого начала. Он знал, что все вокруг — мама, Рон, друзья — ставят его в пример. «Смотрите на Джорджа, он не опустил руки, он ждет её, он растит девочку». Его передёргивало от этих фраз. Снова появиться в Глостере он не решался. Боялся, что не только не поможет, а сделает еще хуже. От Гермионы вестей пока не было. «Неопределенность — вот что самое мучительное на свете!», думал он, «Пусть уже прояснится хоть что-нибудь!» Джордж поднял себя из кресла-качалки и в шестой раз подошел к пергаменту, что белел на кухонном столе, решительно взял перо и написал: Привет, Гермиона! Что там с поисками психо-целителя? Неизвестность меня скоро доконает. Пожалуйста, если есть что-то новое, сообщи сразу. Джордж

Редактировать текст главы

Обращение автора к читателям