Дары, достойные почестей [Том 2]

Дом Великого Мастера Цзе был, как и раньше, погружён в полутьму. Сумрак, окружавший его, будто расползался изнутри и выплёскивался наружу, заставляя шорох, щебет и бормотание ручьёв стихать ещё на подступах. Цвета тоже будто бы старались быть тише: красная краска не пламенела, необработанное дерево становилось седым. Но расценить это как признаки упадка было сложно — ощущение спокойной силы, окружавший и само строение, и скромный сад перед ним, не оставляло ни шанса обмануться во впечатлениях. Всё тот же приглушённый пульсирующий свет духовных кристаллов, всё та же начертанная на столе печать подавления звуков — только аромат чая в этот раз совсем другой: более тяжёлый и терпкий, землистый и густой, немного острый, но не режущий. Не столько приятный, сколько интересный: в полном соответствии с предстоящей беседой. — Мастер Цзюнь уже успел поведать нам о том, что произошло в Чуньше. — Начал глава Вершины Ясного Глаза. — Не скрою, что я предпочёл бы, чтобы он доложил об этом Верховному Мастеру в приватной беседе. Нехорошо вовлекать в эту историю тех, кого она не касается. — В какую именно историю? — Осторожно уточнил Син Луан. — В историю, которую я, к своей печали, не сумел достойно завершить. И с последствиями которой тебе уже неоднократно приходилось встречаться. Храм Гаошуй, чьё название сейчас было забыто почти всеми живущими, не вписал себя в историю деяниями, над которыми не было властно время. И его адепты, и настоятели практиковались в совершенствовании тела и духа путём скромности, аскезы и, конечно, противодействия демонической силе. Храм Гаошуй находился неподалёку от горного перевала, поэтому монахам нередко приходилось взаимодействовать с суетой мира: они направляли заплутавших, помогали нуждающимся, укрывали путников от непогоды. И однажды, после того как пережидавший зимнюю пургу караван покинул пределы храма, монахи нашли оставленное дитя. Брошено ли оно было или потеряно — этот вопрос истаял сам собой, когда за ребенком никто не вернулся ни через день, ни через год. Мальчик, названный вначале Чиюй, а позднее получивший имя Цзе Юйшен, был единственным ребёнком на территории храма, но, к счастью для монахов, нрав его оказался спокойным, а ум способным к обучению. Мальчик рос в окружении множества старших братьев, каждый из которых был готов уделить ему немного времени и внимания — ровно столько, сколько необходимо, чтобы пробудить в сердце благодарность и желание стремиться к совершенству. Настоятель Шию Сянмин, в то время совсем недавно занявший пост, тоже был благосклонен к неожиданно юному послушнику. Так прошло почти шестнадцать лет. Весна, пришедшая в тот год рано, принесла смятение в сердце Цзе Юйшена. Ему становилось мало того, что могли ему дать братья — он желал больше знаний, больше умений и, конечно, больше заслуг. Жизнь, которая в других местах бурлила, обтекала Гаошуй подобно тонкому ручью, но то, что несло это течение, Цзе Юйшен вылавливал жадно: истории из разных краёв, слухи о чудовищах и тех, кто их побеждает, легенды о земной жизни божеств. С тех пор он стал просить благословения настоятеля о том, чтобы самому мочь покидать пределы храма, отправляясь в места, где люди молят о помощи. Но Шию Сянмин отказывал, а Цзе Юйшену оставалось повиноваться. Когда виски настоятеля совсем поседели, а глаза утратили зоркость, он вызвал к себе Цзе Юйшена — тому было уже двадцать пять. Настоятель благословил воспитанника на то, о чём тот уже почти перестал просить, наказав, однако, не вступать в сражения, которые не по силам. Причина тому была проста: когда сам Шию Сянмин был молод, в храм не вернулся самый близкий, самый доверенный его друг Шань Ичжи, способности которого были столь же блестящими, сколь горячим было сердце. Столкнувшись с демонами, Шань Ичжи защитил своих братьев, но самого его похители демоны. Как только Шию Сянмину стало позволено путешествовать, он многократно искал следы друга, но не нашёл ни их, ни отклика его духа среди живых и мёртвых. И теперь старый настоятель боялся, что ещё одна из тех драгоценностей, которыми мир нечасто одаривал храм Гаошуй, может так же бесследно сгинуть. Цзе Юйшен выслушал настоятеля внимательно, отправился в путь — и был вынужден отступить из первого же боя. А затем ещё раз и ещё. На одну победу приходилось порой по два или три поражения, и Цзе Юйшен был близок к отчаянию — неужто он настолько слаб? Ночуя как-то на одном из постоялых дворов после очередного отступления, он проснулся от духоты и вышел глотнуть воздуха. Не спал не он один — у входа, прямо на земле, сидел незнакомый ему мужчина в потёртом одеянии учёного. Цзе Юйшен разговорился с ним и посетовал на свои проблемы, а незнакомец утешил его, сказав, что лучшим решением станет вернуться обратно в храм и посвятить всё время столь ценным сердцу Цзе Юйшена книгам, а там и подходящий подвиг не заставит ждать себя слишком долго. Цзе Юйшен последовал совету, и был принят в храме с теплом и радушием. Старый настоятель был рад возвращению своего воспитанника и счёл, что тот стал достаточно мудр, чтобы совершенствовать свои навыки путём заклинаний, собранных предшествующими поколениями монахов. И это оказалось именно тем, что подошло Цзе Юйшену гораздо больше, чем всё, чего он касался ранее. Духовный потенциал его возрос многократно, и будто бы само течение ци выбрало его одним из своих проводников. Видя схему магической печати в первый раз, он мог не только повторить её, но и улучшить, изменить — или исказить до неузнаваемости. Складывая пальцами заклинательский знак он будто чувствовал все невидимые струны несуществующих инструментов, приглашавшие его коснуться их. Он делился с настоятелем своим восторгом и своими открытиями без разделения их на полезные и опасные, а тот с удовольствием слушал. Потому-то Цзе Юйшен и не заметил, когда в храме что-то изменилось. Те, кто раньше говорили между собой, стали больше времени проводить в молчании. Те, чьи действия раньше были осмысленны, стали чаще бродить бесцельно. Мусор и объедки стали скапливаться в прежде чистых залах храма Гаошуй, крысы добрались до священных книг. Что-то, что заставило Цзе Юйшена споткнуться, спасло ему жизнь. Растянувшись на липком полу, он увидел, как мимо него пронеслась красная стрела заклятия, обернувшаяся печатью при ударе о стену и тут же погасшая. Цзе Юйшен попытался парализовать того брата, который напал на него, но вместо того, чтобы утратить контроль над своими конечностями, тот вспыхнул изнутри — и на его спине прогорела искажённая печать. Его телом Цзе Юйшен прикрылся от двух следующих печатей, отправившихся в его сторону. Несмотря на то, что противников было больше, Цзе Юйшен был быстрее и осторожнее благодаря тому времени, что провёл вдали от храма. Когда он позволил себе увидеть то, как пропиталось демонической энергией всё внутри храма, он перестал искать среди нападавших тех, кто всё ещё могли оставаться его братьями — таковых не было. Настоятель Шию Сянмин сидел в своих покоях, когда к нему вошёл покрытый кровью Цзе Юйшен. Он вёл себя ровно так же, как и всегда: приветливо, мягко и внимательно, отчего рука его воспитанника дрогнула, не уничтожив дух захватчика сразу. Они сошлись в бою — и сила Шию Сянмина будто бы крепла с каждым ударом. Но Цзе Юйшен был моложе и стремительнее: сломав главе храма позвоночник и заблокировав его духовные силы, он решил выведать, что произошло. Захватчик послал Цзе Юйшену улыбку, которая не сходила с лица настоятеля все последние месяцы, и рассказал, что пришёл проведать свой старый дом. Шань Ичжи, погибший от невообразимых демонических пыток, стал проклятым духом, кого питало лишь желание отомстить за то, что те, кого он защитил, не вернулись за ним. Как только он достаточно окреп, он смог проникнуть в тело поминавшего его в молитве Шию Сянмина. И теперь он, Шань Ичжи в прошлом, брал себе иное имя за подаренную Цзе Юйшеном способность находиться во множестве тел одновременно — Тысячеликий. Когда Цзе Юйшен смог стряхнуть оцепенение и атаковать, тело настоятеля уже начало сиять изнутри — и бесплотное демоническое порождение, пообещав добраться до последнего из монахов храма Гаошуй, покинуло оболочку. Очнувшись после трёхдневной лихорадки, разбившей его прямо рядом с телом настоятеля, Цзе Юйшен занялся похоронами всех семидесяти убитых им. Слезы, тошнота до лопающихся в глазах сосудов, новые приступы лихорадки, безжизненные тела самых близких ему людей — всё это довело его почти до безумия. И когда он собирался разрушить храм, погребя себя самого под обломками, в храмовые ворота постучался путник. — Традиции храма предписывали монахам помогать тем странствующим, которые обращались за помощью или ночлегом. — Великий Мастер Цзе вздохнул. — Но тогда именно путнику пришлось помогать последнему монаху. Когда я пришёл в себя после долгой болезни, наполненной жаром и бредом, тот, кто выходил меня, предложил мне присоединиться к нему. Стать адептом его школы, совершенствоваться дальше. Взамен ему было нужно одно: моё согласие разделить с ним его ношу и его миссию. Бывший монах, а ныне бессмертный заклинатель и глава одной из вершин Тянфен замолк, поглаживая чайник из пористой тёмной глины так, будто он был маленьким спящим животным. Син Луан тоже молчал, ища в рассказанной истории ответы на те вопросы, который он задавал себе прежде. Разумеется, у него было, что спросить у Мастера Цзе — но, памятуя о своей неочевидной миссии, касавшейся раскрытия мира, он решил начать с тех, которые касались непосредственно истории жизни Великого Мастера. — Неужели из-за прошлого Великого Мастера Цзе его так не любят некоторые из старейшин? — Син Луан обратился скорее к чайнику, тихо певшему что-то монотонное под касаниями руки собеседника. — Не совсем. — Цзе Юйшен провел ногтем по округлому боку глиняного сосуда, отчего тот издал глухое шмелиное жужжание. — Когда я прибыл на Тянфен, я стал адептом Вершины Феникса, поскольку уже достиг бессмертия. На следующий день после моего прибытия пещеры горы, хранящие мечи, разверзлись для меня одного, и оттуда я вышел с оружием, получившим имя Синьюа. Это многих взволновало. После случившегося в храме мне не хотелось ни заводить новых знакомств, ни искать славы, поэтому я держался в стороне от других адептов. Верховный Мастер Фэн дал мне достаточно времени, чтобы я сократил пробелы в своих знаниях, и только после этого вернулся к разговору о той миссии, которую я должен был разделить с ним. В меру своих возможностей я стал помогать ему: я был его глазами, его руками и его словом в те моменты, когда он не мог позволить себе путешествия. Собирал легенды в отдалённых местах, применял на себя роли советников и наставников для тех, на кого указывал Верховный Мастер. По его словам, пусть наши действия нельзя было назвать масштабными, нам удалось сохранить немало жизней — единицы тех, кто могли на своем пути встретить таинственного советчика, но сотни тех, кто могли бы стать жертвами последствий этих встреч. Особое отношение Верховного Мастера ко мне не могло остаться незамеченным, и на Тянфен поговаривали, что несуществующее место Младшего Мастера Вершины Феникса скоро будет занято. Однако же всё обернулось иначе: когда предыдущий Великий Мастер Вершины Ясного Глаза предпочёл занять место подле императора, я был назначен на его место. И Фа Тао, бывший Младшим Мастером этой вершины, не смог смириться с такой несправедливостью: когда уходит Великий Мастер, его дом и цвета его одеяний обычно перенимает тот, кто избран его правой рукой. Меня пытались обвинить в связи с демоническим миром и влиянии на Верховного Мастера— и пусть эти обвинения были сняты, я не снискал равного уважения среди других старейшин. За прошедшие годы некоторые смирились, некоторые ушли и их места заняли новые бессмертные, но не во всех сердцах эта история перестала находить отклик. К тому же, воспоминания о моём назначении всколыхнулись снова, когда Верховный Мастер Фэн определил тебя туда, где прежде была пустота, оставленная Фа Тао. Сил Луан беспокойно заёрзал. Это объяснение проливало свет на ту ненависть со стороны старейшин Вершины Щедрой Руки, которая прежде казалась ему если не беспричинной, то уж точно излишне надуманной. Фа Тао, оказывается, был кандидатом на роль Великого Мастера Вершины Ясного Глаза — вряд ли это задумывал автор «Десяти тысяч побед…», когда небрежными мазками описывал жизнь заклинательской школы! Пусть сейчас его титул равен титулу Цзе Юйшена, непроизносимое, но отчётливо ощущаемое признание превосходства Ясного Глаза над Щедрой Рукой до сих пор могло выводить его из себя. Брат-наставник Ши же, вероятно, разделял чувства Фа Тао, поэтому бесконечно искал подтверждения злокозненности старейшин Вершины Ясного Глаза — и находил их. — Мастер Цзе, — Син Луан поднял взгляд на собеседника. — Но почему выбор Верховного Мастера пал на меня? Я сожалею, что задаю этот вопрос, но, как вам с Верховным Мастером известно, я о многом утратил память. Неужели он счёл меня настолько выдающимся, что гнев Мастера Фа ничего не значил? — Я полагаю, ты не ожидаешь похвалы? — Желтоватая звезда в левом глазу Цзе Юйшена обратилась в сторону Син Луана и блеснула искрой невесёлого смеха. — Это было частью нашего плана: стараться следить за теми, кому довелось повстречать загадочного советчика. Направлять их, стараться изменить их путь, заставить дух отказаться от одержимости, на зов которой откликаются и тот, кого ты встречал, и его дары. Ты был готов покинуть Тянфен в поисках славы и подвигов, и незримые признаки грядущих изменений, которые умеет считывать Верховный Мастер, показались ему тревожными. Поэтому он решил привязать тебя к Тянфен. С одной стороны, подарить статус и власть, а с другой — обратить всё твоё внимание и все твои силы на новых учеников, которым требовались наставления. И, конечно, держать тебя так близко, как это возможно. Поначалу мне не было по нраву это решение, но позже я счёл тебя достаточно похожим на меня самого, чтобы мы не мешали друг другу. К тому же, ты должен был стать моей заменой в случае моей гибели: перенять как пост и титул, так и обязательства перед Верховным Мастером. От услышанного у Син Луана кружилась голова. То ли упоминаний о тайне, которая не могла быть названа по имени, но объединяла Син Луана и двух других старейшин, то ли от того, что Верховный Мастер Фэн, точнее, божество Вейфен Чжуге был единственным, чьи действия могли быть расценены как коварство! Всё ради благой цели, разумеется, но Син Луан подозревал, что и предыдущий разум его нынешнего тела не давал согласия на вступление в эту странную партию сянци в роли одной из фигур. И чем дольше он об этом думал, тем сильнее раздражался: полагая, что принятые им решения лежат между его волей и реальной необходимостью, он доверял им — и себе. Но оказалось, что сама ситуация, в которой он оказался, была практически подстроена! — Но то, что случилось недавно, — продолжил Цзе Юйшен. — Смутило и планы Верховного Мастера, и мои ожидания. И ты первым принёс вести об этом. Младший Мастер, практически достигший точки кипения, расслышал это с задержкой. Ему пришлось приложить немалые усилия, чтобы напомнить себе о том, с какой целью он здесь находится: узнать как можно больше, наполнить картину мира деталями, получить ответы на свои вопросы. Уж точно не выяснять, насколько нежной и искренней была рука, одаривавшая его предшественника лаской. Действительно, что ему с того, если выбор сделан, и он полностью соответствует тому, как Син Луан поступил бы при любых других обстоятельствах! Повторив про себя слова Мастера Цзе, Син Луан сосредоточился на своих мыслях так, что голове стало больно: какие вести он мог принести? Что он вообще хотел спросить? Как же жаль, что с тех пор, как появились первые вопросы, с ним уже столько всего произошло! Чудовище под Чуньше и мёртвый глава города, сгоревший храм в деревне Дамэн и баранья туша с размозжённой головой, неполный набор чаш и страх принимать пищу из чужих рук, разорванный демонический слизень и деревянная коробка со сдерживающими печатями… И лежащая в той коробке даосская метёлка, с волосом бурым, как запёкшаяся кровь — и одной тонкой белой прядью. — То, что было в деревянной коробке. — Син Луан сложил руки на столе и опустил на них голову. — Мастер Цзюнь назвал печати на коробке «мерзостью», но содержимое оказалось хуже. Затем он назвал мерзостью то, с чем я вернулся из Дамэн. И в Чуньше снова были они. — Не я один совершенствовал свои искусства. — Цзе Юйшен придвинулся к Син Луану, и младший заклинатель почувствовал, как рукав одежды Великого Мастера коснулся его руки. Раздалось бульканье кипящей воды, и запах чая снова усилился. Рядом с головой Син Луана стукнулась о поверхность стола чайная чаша, но он отодвинул её. — У Тысячеликого было достаточно времени, чтобы развить свои способности, и он им явно воспользовался. Должно быть, сейчас он виртуозно скрывает свое демоническое влияние до тех пор, пока телам, захваченным им, не придётся умереть. — Голос Великого Мастера был полон печали. — Видимо, он решил начать действовать: вначале отправить мне напоминание о себе, затем попытаться забрать моего Младшего Мастера… Но меня тревожит и то, что их пути с неуловимым советчиком пересекаются: Верховный Мастер уверен, что идея воскресить Водного Исполина, равно как и ключ к её воплощению, скорее всего были дарованы именно тем, чьё имя я не могу произнести. Если Тысячеликий каким-то образом узнал, в чём состоит моя служба Верховному Мастеру, то он будет способствовать все новым и новым жертвам советчика, лишь бы ввести меня в смятение и заставить сойтись с ним на том поле, где стоят его фигуры. Я не могу просить о помощи Верховного Мастера: и его договоренности с Небесным Владыкой не позволят ему отойти от его миссии, и я сам не желаю, чтобы с моими ошибками разбирались другие. Резюмируя сказанное Цзе Юйшеном, Син Луан видел перед собой только воображаемую карту, каждая из дорог на которой заканчивалась смертью. Один раз ему удалось избежать участи марионетки Тысячеликого — а что, если эта попытка не будет единственной? Возможно, на Тянфен уже есть шпионы этого одержимого демона? Одержимого? — Мастер Цзе, — Син Луан поднял голову и тихо спросил. — Ты ведь сказал, что одержимость притягивает… советчика? Не может ли быть так, что… — Об этом я боюсь даже думать. — Цзе Юйшен правильно понял слова Син Луана. — Верховный Мастер может искать и предугадывать влияние советчика только в мире людей, и то не всегда успевает опередить его. А мир демонов и духов скрыт для божеств, глядящих из окон своих небесных дворцов: на тех землях не стоит алтарей, никто из разумных существ не возносит там славу жителям небес. Но демоны и духи нередкие гости в мире людей. И это действительно не отменяет самых прискорбных возможностей. Повисло молчание. Син Луан не знал, о чём думает его Великий Мастер — да и того, что происходило у него самого в голове, хватало с лихвой. Но теперь он был готов к тому, что давно откладывал. [Син Луан: Эй, Система. Надеюсь, ты слышала всё это. Можешь запускать сопоставление сюжетов.]