Вдвоём под прицелом

Третья неделя в квартире Вали стала настоящим испытанием. Воздух сделался густым и тяжёлым, словно каждый вдох приходилось вырывать с боем. Теснота больше не была просто неудобством — она стала оружием. Каждый взгляд, каждое случайное касание, каждый звук за стеной теперь резал по нервам. Гриша начал срываться по мелочам. Утром он проснулся раньше всех и сразу пошёл в душ. Когда вышел — мокрый, в одних штанах, — Роберт уже сидел на кухне и пил кофе. Валя стояла у плиты, жарила яичницу. Гриша увидел, как Роберт что-то тихо сказал ей, и она улыбнулась уголком губ. Эта маленькая улыбка ударила Гришу под дых. — Опять вы вдвоём мило общаетесь? — бросил он резко, открывая холодильник сильнее, чем нужно. Дверца громко стукнула. Роберт поднял бровь. — Ты чё, Буда? С утра уже на взводе? — Да похуй, — буркнул Гриша и ушёл обратно в зал, хлопнув дверью кухни. Весь день он ходил мрачнее тучи. Когда Роберт предложил покурить на балконе, Гриша сначала отказался, потом всё-таки вышел. Они стояли плечом к плечу, передавая косяк. Роберт, как обычно, попытался вернуть «братскую» атмосферу — положил руку Грише на затылок, слегка помассировал. — Расслабься, брат. Мы вместе в этом дерьме. Не надо срываться. Гриша напрягся под его ладонью. Тепло от руки Роберта разливалось по коже, но внутри всё кипело. Он хотел одновременно прижаться ближе и оттолкнуть его. — Я расслаблен, — соврал он и резко стряхнул руку Роберта. — Просто… тесно тут, бля. Уже третью неделю одни и те же стены. Роберт не стал давить. Просто кивнул и затянулся глубже. Но вечером, когда они втроём смотрели какой-то старый фильм на ноутбуке Вали, Гриша снова не выдержал. Роберт сидел посередине на диване. Валя — с одной стороны, Гриша — с другой. Когда Роберт случайно положил руку на спинку дивана за спиной Вали, Гриша встал так резко, что чуть не опрокинул кружку. — Пойду покурю один, — процедил он и вышел на балкон, даже не взяв куртку. На балконе он стоял, сжимая перила так, что пальцы побелели. В голове крутились картинки: стоны Вали, рык Роберта, скрип стола. И хуже всего — то, как Роберт выглядел потом, когда вернулся в зал: расслабленный, с лёгкими следами на шее. Гриша ненавидел себя. Ненавидел за то, что ему было больно. Ненавидел за то, что каждую ночь теперь лежал и представлял, как Роберт трахает не её, а его. И особенно ненавидел за то, что воспоминание о наручниках на запястьях Роберта до сих пор вызывало прилив жара внизу живота. «Это просто стресс, — повторял он себе как мантру. — Просто страх тюрьмы. Я не… я не такой». На четвёртый день после той ночи Роберт решил «вернуть всё как было». Вечером, когда Валя ушла спать, они с Гришей остались в зале. Роберт достал бутылку вискаря, которую прятал «на чёрный день», и налил по полной. — Давай, Буда. Как в туре. Без баб, без ментов. Просто мы. Они пили по-братски — из одной бутылки, передавая друг другу. Роберт сел ближе, их бёдра соприкоснулись. Потом, будто невзначай, обнял Гришу за плечи и притянул к себе. — Ты мне как брат, знаешь? — тихо сказал Роберт, выдыхая алкогольный пар ему в висок. — Не хочу, чтобы между нами хуйня какая-то встала. Гриша замер. Тело Роберта было горячим, запах его кожи — знакомым, родным. Сердце заколотилось так сильно, что, казалось, Роберт услышит. Гриша хотел отодвинуться, но вместо этого придвинулся ближе. Его рука сама легла Роберту на колено и сжалась. — Я тоже… — хрипло ответил он. — Не хочу. Они сидели так долго. Роберт гладил Гришу по плечу, почти ласково. Гриша чувствовал, как возбуждение поднимается снова — предательское, горячее. В голове всплыл образ: Роберт в наручниках, прижатый к полу, беспомощный и злой. Гриша резко отдёрнул руку и встал. — Пойду спать. Роберт удивлённо посмотрел на него. — Ты чё опять? — Ничего. Просто устал. Гриша лёг на свою раскладушку лицом к стене. Роберт ещё посидел немного, потом тоже лёг. В темноте он протянул руку и коснулся спины Гриши. — Спокойной ночи, брат. Гриша не ответил. Но когда пальцы Роберта скользнули ниже, по пояснице, он не отодвинулся. Лежал, стиснув зубы, и чувствовал, как член твердеет в штанах от одного только этого прикосновения. Ночью Гриша не спал. Лежал и впервые честно сказал себе то, что гнал уже давно: «Я возбудился тогда. Когда его надели в наручники. Когда его прижали к полу. Мне понравилось видеть его таким… беспомощным. И мне нравится, когда он меня трогает. Бля… я, кажется, влюбился в него по-настоящему». Эта мысль была страшнее любой статьи. Страшнее тюрьмы. Потому что если это правда, то обратного пути уже не будет. А Роберт рядом дышал спокойно, не подозревая, что в груди у Гриши сейчас происходит настоящая война. Ревность, отрицание и больная, тягучая любовь медленно, но верно ломали их обоих.