Вдвоём под прицелом

Ночь на четвёртую неделю заточения выдалась особенно тяжёлой. За окном лил холодный апрельский дождь, барабаня по жестяному козырьку балкона. В квартире было душно — батареи грели на полную, а проветрить толком не получалось. Все трое уже давно легли, но сон не шёл ни к кому. Роберт лежал на спине, глядя в потолок. Гриша — лицом к стене, свернувшись так, будто пытался спрятаться от самого себя. Валя в своей комнате тоже ворочалась — слышно было, как скрипит её кровать. Вдруг в тишине раздался громкий стук в дверь подъезда. Потом ещё один. И голоса — мужские, резкие. — Открывайте! Полиция! Гриша подскочил первым. Сердце ухнуло куда-то в живот. Роберт уже был на ногах, натягивая худи на ходу. — Бля… — прошептал он. — Это за нами. Валя выскочила из своей комнаты в одной футболке, глаза огромные от страха. — Тихо все. Я посмотрю в глазок. Она подошла к входной двери на цыпочках. Стук повторился, теперь громче. Гриша стоял посреди зала, руки дрожали. Роберт подошёл к нему вплотную и схватил за плечо. — Если что — беги через балкон. Я прикрою. Валя прильнула к глазку. Несколько секунд тишины. Потом она выдохнула и тихо рассмеялась — нервно, истерично. — Ложная тревога… Это к соседям сверху. Опять пьяный скандал. Все трое замерли, прислушиваясь. Действительно — стук переместился этажом выше, послышались ругань и женский визг. Менты пришли не к ним. Но адреналин уже успел ударить в кровь. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Гриша почувствовал, как ноги стали ватными. Роберт всё ещё держал его за плечо — крепко, почти больно. — Бля… я думал, уже всё, — выдохнул Гриша. Голос дрожал. — Завтра… послезавтра… нас могут реально закрыть. Валя вернулась в свою комнату, тихо закрыв дверь. Сказала только: «Я спать. Вы тоже ложитесь». Но никто не лёг. Роберт и Гриша вышли на балкон. Дождь лил стеной, но они не закрыли дверь. Стояли под козырьком, мокрые холодные брызги долетали до лица. Роберт достал пачку сигарет, но руки так тряслись, что не смог прикурить. Гриша забрал зажигалку и поднёс огонь. Их пальцы соприкоснулись. Они курили молча первые несколько минут. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя пустоту и странную, звенящую близость. — Я не хочу в тюрьму, Берт, — вдруг тихо сказал Гриша, глядя на мокрый асфальт внизу. — Не хочу, чтобы нас разлучили. Я… я уже не представляю, как без тебя. Роберт повернулся к нему. Дождь стекал по его волосам, по лицу. Он был совсем близко — всего полшага. — Я тоже не представляю, — ответил он низким, хриплым голосом. — Весь этот тур… все эти месяцы… ты был рядом. Даже когда я думал, что мне похуй на всех. Ты был. Гриша поднял глаза. Их взгляды встретились. В полумраке балкона, под шум дождя, воздух между ними стал густым, почти осязаемым. — Помнишь, как ты стоял в наручниках? — вдруг вырвалось у Гриши. Голос дрогнул. — Когда тебя прижали к полу… я… я возбудился тогда. Сразу. И ненавидел себя за это. Думал, это просто шок. Но это не шок, Берт. Это ты. Роберт замер. Сигарета догорала в его пальцах, но он не замечал. Он смотрел на Гришу так, будто видел его впервые. — Гриш… — Не говори ничего, — быстро перебил Гриша. Глаза у него блестели — то ли от дождя, то ли от слёз, которые он не давал себе пролить. — Я понимаю, что это пиздец. Мы оба под статьями. Мы в одной квартире с твоей бывшей. Но я больше не могу делать вид, что мне похуй. Когда ты был с ней той ночью… мне было так больно, будто меня самого трахают ножом. Я ревновал. Сильно. Как никогда в жизни. Роберт отбросил сигарету и сделал тот самый полшага. Теперь они стояли грудь к груди. Дождь шумел вокруг, но внутри балкона будто образовался маленький, тёплый кокон. Роберт медленно поднял руку и коснулся щеки Гриши. Большой палец провёл по мокрой коже, стирая капли дождя. — Я тоже чувствую… что-то, — тихо сказал он. — Не знаю, как назвать. Но когда ты спал у меня на плече в автобусе… когда ты обнимал меня на сцене… когда я слышал, как ты стонешь с теми девчонками… мне было не похуй. Совсем не похуй. Их лица были совсем близко. Дыхание смешивалось — горячее, алкогольное, нервное. Губы Роберта почти касались губ Гриши. Ещё чуть-чуть — и случится то, что уже нельзя будет откатить назад. Гриша закрыл глаза. Сердце колотилось так громко, что заглушало дождь. — Берт… если ты сейчас меня поцелуешь… я не смогу остановиться. Роберт не ответил словами. Он просто наклонился ещё ближе. Их губы почти соприкоснулись — тепло, влажность, дрожь. Но в последний момент Роберт остановился. Лоб прижался ко лбу Гриши. — Не сегодня, — хрипло прошептал он. — Не так. Не после ложной тревоги и вискаря. Когда мы поцелуемся… я хочу, чтобы это было по-настоящему. Без страха, что завтра нас заберут. Гриша кивнул, не открывая глаз. Его руки сами легли Роберту на талию, притягивая ближе. Они стояли так долго — обнявшись под шум дождя, мокрые, дрожащие, на самом краю. Это был прорыв. Не поцелуй. Но уже почти. Когда они вернулись в зал и легли на свои раскладушки, расстояние между ними исчезло. Роберт протянул руку через узкий проход и нашёл ладонь Гриши. Гриша переплёл пальцы с его и не отпустил до самого утра. Они не спали. Просто лежали и слушали дыхание друг друга. Завтра могло принести что угодно — ментов, обыск, тюрьму. Но этой ночью они впервые позволили себе почувствовать, что между ними уже давно не просто дружба. Два срока на двоих. И, возможно, одна любовь на двоих.

***

На следующий день в квартире повисла странная, звенящая тишина. Ложная тревога ночью оставила после себя тяжёлый осадок — все трое ходили будто по минному полю. Валя почти не выходила из своей комнаты, только иногда появлялась на кухне, чтобы сварить кофе или взять воды. Она видела, как изменилась атмосфера между Робертом и Гришей: как они теперь смотрят друг на друга чуть дольше, как их руки случайно касаются при каждой возможности, как воздух между ними искрит. К вечеру Валя собрала небольшую сумку. — Я поеду к подруге переночевать, — сказала она спокойно, стоя в коридоре. — Вам нужно побыть вдвоём. Без меня будет легче. Ключ под ковриком, если что. Роберт хотел возразить, но Валя только покачала головой и слабо улыбнулась. — Я серьёзно, Берт. Вы оба на грани. А я… я уже сделала достаточно. Отдыхайте. Завтра вернусь. Она ушла тихо, закрыв за собой дверь. Квартира сразу стала ещё тише. Только шум дождя за окном и далёкий гул машин. Роберт и Гриша остались одни. Они долго сидели на кухне, пили остатки вискаря из одной бутылки. Разговор не клеился — слова были не нужны. Адреналин вчерашней ночи всё ещё гулял в крови, смешанный с тем, что произошло на балконе. Наконец Роберт встал. — Пойдём спать. В нормальную кровать. Хватит уже на этих раскладушках мучиться. Гриша кивнул. Они перешли в комнату Вали. Кровать была двуспальной, но узкой для двоих взрослых мужчин. Матрас слегка продавливался под их весом. Они легли в одежде — в худи и штанах, — но почти сразу стало жарко. Роберт первым стянул с себя худи, оставшись в одной футболке. Гриша последовал его примеру. Свет выключили. Только слабый свет фонаря с улицы пробивался сквозь занавески. Они лежали лицом друг к другу. Между ними было всего несколько сантиметров. Роберт первым протянул руку и положил ладонь Грише на талию. Пальцы скользнули под край футболки, коснулись горячей кожи. — Можно? — тихо спросил он. Гриша вместо ответа придвинулся ближе. Их ноги переплелись. Теперь они лежали почти вплотную — грудь к груди, дыхание смешивалось. Роберт чувствовал, как быстро бьётся сердце Гриши. — Я думал об этом всю ночь, — прошептал Гриша. Его голос дрожал. — О том, как ты меня почти поцеловал. О том, как ты держал меня за руку. Берт… я боюсь. Боюсь, что завтра нас заберут. Боюсь, что это всё, что у нас будет. Роберт притянул его ещё ближе. Его рука скользнула выше по спине Гриши, под футболку, поглаживая тёплую кожу. Пальцы ощущали каждый позвонок, каждую мышцу. — Тогда давай будем жить так, будто завтра уже нет, — ответил он низко, почти в губы Гриши. — Два срока на двоих. Но пока мы здесь — мы вместе. Гриша зарылся лицом в шею Роберта. Его дыхание было горячим и прерывистым. Он вдохнул запах кожи, пота, лёгкого табака — родной, успокаивающий. Роберт обнял его крепче, одна рука легла на затылок, пальцы запутались в тёмных волосах. Другая рука спустилась ниже, легла на поясницу, прижимая бёдра Гриши к своим. Они не целовались. Не раздевались полностью. Просто лежали, обнявшись так тесно, будто пытались слиться в одного человека. Тела прижимались друг к другу — твёрдые, горячие, напряжённые. Роберт чувствовал, как Гриша возбуждён — твёрдость в штанах упиралась ему в бедро. Сам он тоже был на взводе, но не двигался дальше. Просто держал. — Ты тёплый… — прошептал Гриша ему в шею. — Я никогда не думал, что буду так хотеть просто лежать с кем-то вот так. Роберт тихо усмехнулся, но в смехе была боль. — А я думал. Уже давно. С того тура. Когда ты спал у меня на плече в автобусе. Когда обнимал меня на сцене. Когда я слышал, как ты с теми девчонками… мне хотелось быть на их месте. Гриша поднял голову. Их носы почти соприкоснулись. Глаза в глаза — тёмные, блестящие в полумраке. — Теперь ты на моём месте, — тихо сказал он. — И я на твоём. Они лежали так часами. Иногда просто дышали в унисон. Иногда Роберт гладил Гришу по спине длинными, успокаивающими движениями — от лопаток до поясницы и обратно. Гриша зарывался лицом глубже в его шею, целуя кожу не губами, а просто прижимаясь. Их ноги были переплетены, бёдра плотно прижаты. Возбуждение не уходило, но они не спешили. Это было важнее секса — это было признание. В какой-то момент Гриша тихо прошептал: — Если нас закроют… я буду думать только о тебе. О том, как ты меня обнимал. О том, как пахнешь. О том, что мы могли бы быть вместе. Роберт сжал его сильнее. Его голос был хриплым, почти сломанным: — Тогда не думай о тюрьме. Думай о том, что мы выберемся. И когда выберемся — я тебя поцелую. По-настоящему. И уже не остановлюсь. Они уснули только под утро. Обнявшись так крепко, будто боялись, что кто-то придёт и разлучит их прямо сейчас. Роберт — большой ложкой, обнимая Гришу сзади, одна рука под его головой, другая на животе. Гриша прижимался спиной к его груди, чувствуя каждый вдох Роберта. В этой тесной хрущёвке, под шум дождя, двое мужчин, которых завтра могли забрать по разным статьям, впервые позволили себе быть просто вместе. Два срока на двоих. И одна ночь, которая стоила всего.