Маленький огонь

Через неделю учёбы у Кайрена (к тому времени Эйона уже отпустили побочные эффекты принятия в ученики) Эйон впервые заработал на наказание, и сразу по высшему разряду. У Кайрена была привычка перемещаться из комнаты в комнату, с этажа на этаж, и каждое занятие проводить в новом месте, так что Эйон почувствовал себя снова как в Хидской школе при храме бога Знаний. Сначала он думал, что это какая-то хитрость для лучшего усвоения информации, но вскоре стал подозревать, что учитель просто развлекается, глядя, как Эйон поднимается и спускается по винтовым лестницам. Например, самый первый урок Кайрен начал прямо в процессе подъема на учебный этаж. — Первое, чему я тебя научу, — звать меня на помощь через нашу связь. Второе, расскажу о правилах и мерах ответственности. Они начнут действовать, как только ты о них узнаешь. А затем я буду учить тебя магии. Учебный этаж — восьмой. Пока они поднялись, Эйон уже слегка запыхался, а стоило им, наконец, остановиться — начал потеть. Кайрен же выглядел так, будто вовсе никуда не ходил. «Магия», — подумал Эйон, и был прав. Потолки в башне были довольно высокие, так что за время подъема учитель успел ввести Эйона в курс дела и объяснить, что ему нужно делать. Ощущения связи учителя-ученика были сродни той, что он почувствовал, когда оказался близко к нарушению гейса во время Первого Испытания. Кайрен муштровал его, пока Эйон не научился стабильно находить её и громко звать на помощь. Когда учитель решил, что получается достаточно быстро, он поднялся. К нему тут же подкатилась доска, а кусок мела взлетел и стал записывать. Кайрен вообще редко что-то делал руками, зато почти для всего использовал магию. Двери сами открывались перед ним, любой предмет в комнате влетал ему в руку от одного приманивающего жеста. Во время чтения лекции учитель имел привычку ходить из стороны в сторону и играться с тростью. Он ловко подбрасывал её, перехватывая в области центра тяжести, а потом начинал крутить и даже подбрасывать в воздух и ловить, так что, когда Эйон увидел это в первый раз, у него глаза на лоб полезли. От Кайрена это, конечно, не укрылось. — Это впечатляет, когда такие трюки показывает простой человек. Я же просто играюсь, жульничаю с помощью магии, — объяснил он, а затем отпустил трость. Та повисла в воздухе. Кайрен тогда даже дал Эйону попробовать, и он мог признать: да, когда трость парит в воздухе, это гораздо легче. С другой стороны, тут тоже нужна была определенная сноровка, потому что, хоть она и утратила вес, масса и инерция остались при ней. Эйон это прочувствовал особенно чётко, когда доигрался и случайно сам себе заехал по пальцам набалдашником в виде головы шестопёра. Вблизи у него была возможность рассмотреть, что «перьев» там восемь. К счастью, незаточенных, иначе учитель вряд ли смог бы всё вылечить за минуту. Мел на доске писал правила. Учитель зачитывал и пояснял: — Я не потерплю грубость. Сейчас тебе трудно это представить из-за неустоявшейся связи, но через пару дней ты сможешь послать меня на два пальца, а через пару недель, быть может, захочешь послать, — тут он был прав только наполовину. Через пару дней Эйон уже почти оправился от последствий ученических клятв, но Кайрен преувеличил свою способность вызывать раздражение. — Наказание — сочинение на заданную тему, — при этом у него на лице на миг промелькнула тень той хищной улыбки, которую Эйон видел во сне. Он не сомневался, что тема сочинения ему не понравится. От его строгой холодной интонации у Эйона перед глазами начали восставать сцены из сна. — Нарушение правил. Некоторые помещения я запер и разрешил искать способ их открыть. Однако в некоторые я прямо запретил входить. Они защищены, так что не исключено, что во время попытки проникновения ты сам себя накажешь. «Я ещё не наигрался, Эйон» Опять нагрелись уши. И член Эйона стал возбуждаться. А от слов «проникновение» и «наказание», сказанных таким строгим тоном, по коже пробежали мурашки. — Нарушение личных границ и приватности. Изучая культуру магов, ты ещё убедишься, что я необычайно деликатно отношусь к твоему личному пространству. Наказание за нарушение моей приватности — порка. Эйон очень жалел, что не сел за парту после того, как они закончили со связью. Сейчас он стоял в нескольких шагах от доски с правилами, и если учитель решит посмотреть вниз, однозначно увидит, что у Эйона стоит. — Поддерживай в чистоте и порядке свою комнату. Выполняй вовремя задания. И, что очень важно, в десять часов вечера ты уже должен лежать в постели с закрытыми глазами и пытаться уснуть. Это не шутки, не блажь и не преувеличение. Если в половине одиннадцатого ты не спишь, я усыплю тебя магией. Эйону оставалось только кивать. Что тут ещё сказать? Только надеяться, что учитель ничего не заметил и не видел в мыслях Эйона тех картин, которые там возникли при слове «порка». А уж в совокупности со словами «проникновение» и «наказание»… Скоро Эйону удалось, наконец, отвлечься, потому что учитель вернулся к своему обычному нейтральному тону, предложил сделать короткий перерыв и объявил, что первый урок магии пройдёт в Мягком ритуальном зале. *** На третьем этаже за дверью с полумесяцем был так называемый Мягкий ритуальный зал. Над названиями комнат здесь не слишком задумывались. Зал отличался мягким полом и многообразием подушек, пледов и одеял. Целых три слоя штор на окнах позволяли в любое время суток добиться как интимного полумрака, так и кромешной темноты. Обувь следовало оставлять снаружи. Учитель не прилёг, а вместо этого снова мелькал перед глазами, расхаживая туда-сюда и поигрывая тростью. Потом он присел, сунул руку под подушку и вытянул оттуда рулон длиной в полоборота. Он не мог там поместиться хотя бы потому, что подушка вплотную прилегала к стене, и рулон, в таком случае, должен был бы выпирать в соседнее помещение. В последующие дни Эйон убедился, что учитель может из любого невидного места достать что угодно. Иногlа он вытаскивает что-то из-под стола, иногда — из-за спинки кресла, а один раз они вышли заниматься на свежий воздух — была хорошая погода — и поблизости не оказалось ни одного дерева или камня, из-за которого можно было бы выкатить доску. Тогда учитель попросил Эйона отвернуться. А когда он повернул голову обратно, учитель уже достал всё, что ему было нужно. Такая магия будет доступна Эйону только после инициации. Рулон оказался чем-то вроде медицинской схемы: человеческая голова, изображённая с разных ракурсов: в профиль, в фас, в три четверти. И между бровей у человека росло параллельно вроде листика, плоская часть параллельно лбу, а «черенок» — перпендикулярно. Кайрен тогда объяснил, что это «парус», и что такой есть почти у всех животных. Он улавливает изменения в тонких планах и обеспечивает, таким образом, различные озарения, эпизоды сверхъестественной проницательности и то особое чувство, которое окружает тебя, например, в больнице. Как будто сам воздух пропитан страданием. Такое есть у всех людей. Парус Эйона необычно велик и хорошо развит, потому что он доверяет своей интуиции. Многие склонны отмахиваться от сверхъестественных переживаний, убеждать себя, что им всё показалось, примерещилось. Возможно, парус Эйона просто слишком силён, чтобы он мог притвориться, что его нет, а может быть Эйон просто слишком честен с самим собой. Человеческое внимание вызывает возмущения в тонких планах, и парус Эйона оказался к ним особенно чувствителен. Мозг привык проецировать этот тип сигнала так, что Эйон чужие взгляды чувствует кожей. Ещё Эйон хорошо читал по взгляду, что человек чувствует, какие эмоции испытывает, и был очень доволен, когда учитель сказал, что от этой способности до чтения мыслей не так уж далеко. Учитель объяснил, что сегодня он будет учить его технике, которая позволит заглядывать в недоступные места. Сначала — ближайшие запертые помещения, но с увеличением опыта можно будет, не выходя из дома увидеть, что происходит в других мирах. — Хоть представить путешествие вдоль четвертой оси координат несколько затруднительно, — объяснял тогда Кайрен, и Эйон подумал, что это чересчур мягко сказано, — однако наше сознание совершает это путешествие каждую ночь, отправляясь в Мир Снов. Сейчас я усыплю тебя, удержав между сном и явью, чтобы ты рассмотрел тонкие планы. Учитель улыбнулся, взял за руку и шепнул: «Спи» Эйона бросило вверх, как из пращи. Этажи промелькнули в мгновение ока. И завис у самых облаков. Он парил, раскинув руки, но одновременно чувствовал свое лежащее тело и ладонь, в которую бил горячий сухой ветер с колючим песком. «Ветер из пустыни» — подумал Эйон. — Эйон, ты меня слышишь? — Да! — и почувствовал, Там губы тоже движутся. — Я лечу! Эйону потребовалось приложить некоторые усилия, чтобы сохранить ясный ум. Для этого ему пришлось сосредоточиться на ощущении горячего ветра в правой руке. Эйон взглянул новым, осознанным взглядом. И сказал своим телом Там, не размыкая губ здесь: — Всё, я адекватный. Что дальше? Эйон сосредоточился на пустынном ветре в правой ладони. Каким-то образом это ощущение поддерживало в нём ясный ум. — Ты молодец, Эйон, — сказал учитель, — теперь спускайся. С этим возникли некоторые затруднения — Эйон не сразу разобрался, как. Чтобы управлять полётом, он раскинул руки в стороны, как крылья. Но, как бы он ни кренился и как ни наклонялся, высота всё не снижалась. Тогда-то он догадался сложить руки вдоль тела и стал падать, как камень, и раскрыл только у самой земли. И даже аккуратно встал на ноги. — Всё, спустился. — Вижу, — ответил учитель, — ты в самом близком из тонких планов. Воспринимаемое органами чувств откладывается здесь слой за слоем. Посмотри на башню и попробуй увидеть сквозь эти слои, такой, какая она была в тот вечер, когда ты пришёл сюда. Эйон развернулся к башне. Сейчас она была стояла в ярком свете полуденного солнца на фоне голубого неба и белых облаков. Но это лишь слой, понял Эйон, и за ним другая башня, скажем, ночная — продолговатая тень на фоне звёзд. А под ней вчерашняя башня, какой Эйон и Энлис видели ее во время прогулки. И картинка в самом деле менялась. Слои становились прозрачными, как тонкая салфетка, на которую пролили воды. Скоро он уже увидел ту самую Бранвен третьего дня осени, когда он стал учеником мага. Воздух тут был свежий от дождя, закатное солнце еле выглядывало из ложбинки между гор, а башня была влажная и оттого особенно темная на фоне розоватого неба, лиловых облаков и зелёных лесистых склонов. Эйон открыл глаза. Перед глазами всё ещё стояла башня, но уже не как картинка, получаемая органами чувств, а как воспоминание, которое Эйон будет с удовольствием вспоминать даже через тысячу лет. Эйон как никогда остро пожалел, что не умел рисовать. Учитель не поскупился на похвалы, но гораздо больше, чем слова, Эйона согрела гордость в глазах учителя. А потом был длинный разбор. Эйон провёл в тонких планах считанные минуты, но анализ занял больше часа. Через несколько дней Кайрен начал уменьшать удерживающее воздействие, чтобы Эйон учился сам держаться меж сном и явью, а к концу недели они уже «протоптали тропинку» к тонким планам, так что Эйон стал стабильно попадать туда без учителя.

***

После первого урока магии Эйон получил от Кайрена нечто вроде урока истории. Он решил рассказать ему кое-что о том мире, где Эйон теперь живет. Они были на учебном этаже, и Кайрен поставил в середину здоровенный глобус. От прикосновения к одной из рун на подставке на его поверхности возникло множество пятен всех возможных цветов радуги, а на одном из материков — россыпь разноцветных точек. — Разные народы по-разному называют планету, на которой живут: Сфера, Земля, Мать, Шар. Мир, в котором ты оказался, называется Второй Колыбелью. Примерно так Эйон и думал. Мир, в котором он родился и вырос, у них называли тоже Колыбелью, но — Третьей. После Войны Богов, в результате которой Первая Колыбель стала совершенно непригодна для жизни, многие страны, едва успев укорениться во Второй, тут же озаботились колонизацией. Эйон как раз родился в бывшей колонии Кианской Империи. Сейчас от неё остался только кианский язык. — Когда оказываешься в незнакомом месте и находишь карту, первым делом нужно найти на ней себя, — он указал на одно из светящихся зелёных пятен. — Лес Мейриона. Именно тут произошли события, которые двести лет назад послужили отправной точкой для цепочки событий, которая привела к Войне на Истребление. Так уж получилось, что мы не просто живём в исторически значимом месте, но и имеем к тем событиям некоторое отношение. В этом лесу жил Мейрион, бог Природы, Жизни, Любви и Гармонии. — Бог? Но это ведь женское имя? — Эйон, будь так любезен перебивать меня ради более значимых вопросов. Эйону стало стыдно. И жарко, потому что учитель опять перешёл на строгий голос. Похоже, теперь он будет вспоминать этот сон всякий раз. Учитель, меж тем, продолжил: — В то время вся биосфера континента была поделена на три части между тремя братьями-богами Природы. Мейрион был самым младшим из них, и владения его были гораздо меньше, но из троих лишь он один не нарушил Табу, а потому оставался в здравом уме даже спустя сотни лет. Людям пришлись по душе его доброта, мудрость и, чего уж таить, адекватность. Они охотно и внимательно исполняли все ритуалы и легко распространяли их. Старшие братья сходили с ума от зависти и паранойи, что младший, год от года растущий в силе, захочет их убить и забрать владения. Мерили, как ты понимаешь, по себе. Однажды они сговорились убить Мейриона и сожрать, чтобы забрать его силу. К счастью, они были плохо знакомы с законами жанра. Какими, Эйон? — Э-э-э… — вопрос застал его врасплох. Да и слово «сожрать» тоже. — Добро всегда побеждает зло? — Нет, — учитель усмехнулся, — с божеством Любви в комплекте часто идёт бог Войны. Флайр почувствовал, что его возлюбленный ранен. Эйон встретил ожидающий и насмешливый взгляд учителя и благоразумно не стал упоминать, что Флайр — тоже женское имя. Всё-то у этих богов не как у людей. — Он пришел на помощь и сразу понял: Мейрион пытается увести нападающих дальше, терпит раны и не атакует в ответ, чтобы ихор старших братьев не отравил его любимый лес. Флайр был богом Огня и уничтожил их, не пролив ни капли божественной крови, сжёг их в пепел. Но Мейрион потерял слишком много ихора, он не приходил в сознание и день ото дня слабел. Тогда Флайр принял решение, изменившее все миры. Он пришел к магам и заключил союз: Флайр поможет им уничтожить богов, а взамен они должны вылечить Мейриона и не трогать тех богов, которые не нарушали Табу, а потому сохранили здравомыслие. Так уж вышло, что мой учитель был среди тех, кого выбрали, чтобы лечить Мейриона. И я, как его ученик, был вместе с ним. Наш ковен до сих пор продолжает лечить Мейриона. Как моему ученику, тебе предстоит не раз принять в этом участие и, сдается мне, с Флайром тебе тоже придется познакомиться очень близко. — До сих пор лечите? — у Эйона округлились глаза. Мало того, что учителю, оказывается, больше двухсот лет, так ещё и лечение длится так долго. А ещё фраза «познакомиться очень близко» опять навела на непристойные мысли. Но вряд ли учитель это имел в виду, так ведь? — Это был первый случай в истории. Многое пришлось постигать методом проб и ошибок. Мейрион уверенно идет на поправку, время от времени приходит в сознание, хотя и очень слаб. Эйон чувствовал, что это для учителя настоящее достижение, предмет реальной гордости.

***

Когда Кайрен говорил о том, что Эйон обязательно должен лечь спать не позже десяти, он думал, что так учитель беспокоится о том, чтобы он высыпался. Это, конечно, тоже. Но истинное назначение этого правила Эйону довелось узнать ночью после первого же учебного дня. Ему снился семйный ужин. Он рассказывал маме о том, как проходят уроки, почему-то больше всего внимания уделяя привычке учителя раскручивать трость во время чтения лекций. Он как раз пытался объяснить, как это выглядит, используя для наглядности вилку, когда на кухню пришел учитель. Он был одет парадно — в зеркальную маску и мантию, украшенную осколками. — Эйон, это сон, — сказал учитель, — ты спишь. К тому моменту он уже прочёл, как ему и было задано, первую главу учебника по апейроновой магии, и знал, что первым делом после того, как осознал себя во сне, надо закрепиться, чтобы не проснуться и не заснуть обратно. Сохранить ясность и осознанность. Из всего многообразия техник Эйон выбрал самую нелепую, но эффективную. Зажал нос и вдохнул. Поскольку он спит, это ничуть не препятствует дыханию, но почему-то здорово прочищает мозги. Тогда учитель его похвалил, потому что он применил знания из учебника на практике, и огорошил, заявив, что каждую ночь будет являться к нему во сне и учить дальше. Он объяснил, что материал, из которого состоят сны, называется апейрон. Что он податлив и управляется ожиданиями. А потом, указав на родителей Эйона, сидящих за столом, заявил, что все живые существа, которых мозг создает во сне, называются спрайтами. Маме очень не понравилось, что её назвали спрайтом. Эйон стал опасаться, что она сейчас разразится бранью, и так и произошло. Скоро к ней присоединились и другие члены семьи, и кухня наполнилась оскорблениями. Кайрен всё пресёк одним щелчком пальцев. И разобрал этот эпизод по косточкам. Выходило, что если бы Эйон подумал не о брани и скандале, а, скажем, о благодарности и преклонении, то картина сложилась бы совсем иная. — Спрайты — низшие духи. Очень примитивные. В экосистеме духов они что-то вроде растений. Когда ты проснешься, духи и демоны из Пространства Идей и тонких планов сожрут сформированный твоим мозгом пузырь сновидения вместе со всеми его обитателями. Учитель приходил к Эйону каждую ночь, чтобы читать лекции и учить его управлять снами. Когда Эйон пройдет инициацию, он станет способен взять немного апейрона с собой в реальный мир. Сновидение, таким образом, оказалось замечательной и безопасной тренировочной площадкой, чтобы изучить, как с ним управляться. Всё бы ничего, если бы Эйону не снились порой пикантные сны. Однажды Кайрон застал его, когда Эйону снилось, что он голый ищет по всей башне свою одежду. Только в этот раз обошлось без Бранвен, по сюжету сна он сам каким-то образом испортил всю свою одежду при попытке самостоятельно сварить зелье. Стыдобища. Кайрен объяснил ему, что это всё сон, а затем деликатно отвернулся, пока Эйон создавал себе одежду из ничего. Но всё равно стыдно.

***

После такого сна Эйону ещё очень долго не давали покоя глупые мысли и вытряхивать их приходилось не реже, чем раз в час. Одиннадцатого дня осени (учеником он стал вечером третьего дня) Кайрен объявил выходной. Эйону предлагалось отдохнуть и самому чем-нибудь себя занять. Сначала он был рад, конечно, предыдущие шесть дней он учился и осваивал новые знания даже во сне, хотя и не всю ночь — пока Эйон не прошел инициацию, нельзя было более часа отрывать от сна, иначе ему бы не удавалось высыпаться. Учитель ввёл новое правило и связанное с ним понятие — «учебный вид». С новой недели от Эйона требуется на занятия приходить в брюках, рубашке, ученической мантии и шляпе и не в тапочках. Ему выдали две пары туфель — для дома и для улицы. Это и называлось «учебным видом». Соответственно, в нем надо будет находиться в учебное время, а как только занятия окончатся, может одеваться как угодно. Эйон не понимал, зачем вдруг понадобилось это правило. Учитель отвечал только многозначительное «узнаешь». Первое время он чувствовал себя немного сбитым с толку. За предыдущие шесть дней он так привык, что до вечера весь его день уже заранее расписан, включая время на выполнение домашнего задания, что сейчас совершенно не знал, что делать. Даже возникло желание сделать что-то полезное, например устроить стирку. Но зелье у Кайрена было очень мощное и эффективное, и Эйон меньше чем через полчаса снова был свободен. Он изучил ассортимент библиотеки и даже присмотрел себе кое-что почитать на вечер, расчитывая с этой книжкой в левой руке и собственным членом в правой несколько уменьшить вероятность эротических сновидений. Но до вечера было ещё много времени, а тратить весь выходной на рукоблудие Эйону казалось расточительным. И тут ему пришла идея. Вчера Кайрен разрешил ему самостоятельно переходить в тонкие планы. Он тогда попробовал заглянуть сквозь запертые двери и убедился, что те комнаты защищены от такого подсматривания. Не то чтобы Эйон ждал, что будет настолько просто. Если бы можно было узнать, что внутри, не отпирая двери, на них не делалось бы такого акцента. Эйон уже догадался даже, что метод, которым нужно исследовать двери, навроде того, благодаря которому Кайрен узнал, где живет Эйон, лишь один раз взглянув на него на площади. Но теперь Эйон вспомнил свой первый урок. Тогда его выбросило из тела, и он прошёл насквозь всю башню, включая покои учителя. Значит, они не защищены от подглядывания! Эйон уже знал, что учитель сейчас где-то в своих покоях. Он пошел в Мягкий ритуальный зал, разлёгся поудобнее на подушках и постепенно смог войти в нужное состояние ума. А потом вышел из тела. Он медленно взлетел, проходя сквозь потолки, этаж за этажом. Сначала Эйону показалось, что в учительских покоях пусто. Но потом он увидел тапочки возле ванной комнаты. Внутри всколыхнулся тот самый маленький огонь, из-за которого Эйон получил свое имя. Обычно в такие авантюры его вело любопытство и нечто вроде охотничьего азарта — порождения внутреннего огня. В этот раз из пламени родилось третье чувство — сексуальное возбуждение. Эйон представил учителя в ванной и всякие разумные мысли покинули его. Он даже вспомнил на миг о правиле приватности. Об обещанном наказании — порке — он не вспомнил, хотя едва ли это могло бы остудить его возбуждение. Последний островок здравомыслия, нечто вроде совести, говорил, что он поступает мерзко, что его поймают, что учитель будет рассержен. Но Эйон уже прошел сквозь дверь. Учитель принимал ванну с пеной. Расслабленно лежал, откинув голову и прикрыв глаза, а всё остальное было скрыто под поверхностью воды. Эйон увидел только расслабленное лицо. — Эйон, неужели ты думаешь, что ты единственный чувствуешь чужие взгляды? — сказал учитель обманчиво спокойным ледяным тоном. От этого тона Эйона будто холодной водой окатили, а сердце подскочило куда-то к горлу. В уме прояснилось. Ему стало по-настоящему стыдно. Не возбуждающе-стыдно, не будоражаще-стыдно, а просто стыдно, потому что Эйон повёл себя как последний извращенец. Он поступил отвратительно. Вломился, чтобы подсмотреть. Сам Эйон, если бы поймал извращенца, подглядывающего за ним в ванной, не нашел бы для него ни одного доброго слова. — Чувствую, ты уже начал что-то понимать. Я выпорю тебя, как и обещал, — обманчиво спокойно проговорил Кайрен и рявкнул: — Пошёл вон! Эйона выбросило из покоев учителя, как пинком, и впечатало в свое тело. Кровь стучала в висках. От такого резкого возвращения немного кружилась голова. Точку между бровей, из которой в субреальность растёт парус, покалывало. Лежа на подушках в Мягком ритуальном зале он пересматривал собственные действия и не находил им оправдания. Над дверью были часы — довольно нелепый циферблат с лапками и совиной головой. Десять утра. Учитель не сказал, когда выпорет. Понятно, что он собирается сперва насладиться ванной, но дальше-то? Он вызовет Эйона? Или ожидает, что он сам подойдёт и спросит? Приплёлся в свою комнату и растянулся на кровати. В бок, как будто издеваясь, впился уголок той самой книги, которую Эйон собирался прочитать вечером. Конечно, сейчас никакого настроения у него не было, в душе метались смутные противоречивые желания, и он не мог толком разобраться, что чувствует. Обычно Эйон всегда ясно знал, чего хочет. Читая очередную «классику» из списка летнего чтения, наблюдая там снова и снова, в разных персонажах и разных ракурсах картины неразделённых чувств, самообмана, смятения и душевных терзаний, Эйон в тайне презирал их. Тех, кто не знает самого себя и не понимает своих чувств. Когда Эйон впервые влюбился, то понял это за два дня. Если бы его спросили, на что это похоже, он бы ответил — очень сильная симпатия без особой причины. И правда, малознакомый, хоть и красивый и умный, человек вызывал в Эйоне желание узнать его поближе, подружиться, быть на него похожим. Это было настолько сильное и… побуждающее к действиям чувство, что Эйон не понимал, как книжные персонажи умудрялись не замечать своей влюблённости или игнорировать и подменять ненавистью? Любовь и романтические отношения он видел чем-то вроде очень-очень близкой дружбы, или, по крайней мере, не мог представить их без аналогичного уровня доверия и близости. Тот парень, Фергал, уже покинул его сердце, уехав в столицу. Они стали хорошими приятелями, но Эйон не стал признаваться — даже просто дружеские отношения уже озаряли весь его мир светом — и, когда Фергал оказался далеко, без должной подпитки чувства… не затухли, и не испарились, а как-то постепенно растаяли, оставив только воспоминания. В Кайрена Эйон не был влюблён. Точно нет. Но всё же, очевидно, испытывал к нему некую тягу другого рода. Едва ли эту тягу можно было охарактеризовать одним словом. По крайней мере, ни одного достаточно ёмкого слова Эйон не знал. Значит, надо разобрать это ощущение по частям. Задать самому себе вопрос: «Чего ты хочешь, Эйон?» — и ответить. Всего-то и нужно — прислушаться к своим желаниям и быть честным с собой. Это Эйон умел. Он хотел получать похвалу и одобрение. Нормальное желание, формально его даже нельзя назвать недоровым или противоестественным. Но ведь это не всё. Эйон хотел, чтобы было, как в том сне. Дело не в ласках даже — точнее, не только в них — Эйон хотел власти над собой. «Я ещё не наигрался, Эйон». Игрушка… близко, очень близко. «Ты был послушным мальчиком. Молодец, Эйон». Да. Этого тоже хотелось. Вот, что-то уже наклёвывалось. Получается, Эйон хотел бы быть игрушкой, которую ласкают, немного мучают, за послушание награждают, а за проступки, соответственно, наказывают. Он хихикнул, глядя в потолок. Даже мысленно это звучит смешно и нелепо. Эйон попробовал представить, как бы он сам отреагировал, если бы кто-то подошёл к нему с признанием такого рода. Наверное, был был бы не на шутку озадачен, но, что уж греха таить, в некотором роде польщён. Эйон нахмурился, поймав за хвост эту мысль. А он сам-то? Он хочет принадлежать кому-то абстрактному или конкретно Кайрену? Некоторое время он честно примерял на роль своего хозяина разных людей, но в конце концов вынужден был признать: он не встречал в своей жизни никого, кто вызывал бы у него подобные желания. Своего рода ирония была в том, что он уже принадлежит Кайрену с потрохами. Почитывая на досуге кое-то из художественной литературы из мира магов, Эйон уже начал впитывать кое-какие культурные особенности, касающиеся Традиции Масок и прочих старинных обычаев, за тысячи лет настолько сросшихся с сообществом, что воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. В культуре магов даже закон во многих вопросах рассматривает ученика чуть ли не как часть тела. От произвола и жестокого обращения его оберегают древние клятвы, которые даёт маг, выходя из ученичества. Получилось, что на самом деле Эйон уже вручил Кайрену всю власть над собой, но тот благородно взял ровно столько, сколько ему понадобилось, чтобы учить Эйона. И дал ровно столько, сколько нужно, чтобы тот был сыт, одет и чем-нибудь занят. И что с этим делать? И с каждой минутой всё тяжелее было отвлечь себя от мыслей о наказании. Страх причудливым образом сплетался с… предвкушением? Эйон всегда был честен с собой. Определенно, некая часть его находила в порке нечто будоражащее. Но страха было гораздр больше. И что с этим делать?

***

Стук в дверь раздался ровно в одиннадцать, через час. Тяжёлый и звонкий — учитель всегда пользовался для этого тростью. — Пойдем, Эйон. — С-сейчас, — голос предательски дрогнул. Всё-таки он сильно нервничал. Учитель ждал его у лестницы, и стал подниматься, не оглядываясь, уверенный, что Эйон пойдет следом. Тот чувствовал себя так, будто взбирается на эшафот. От волнения стали мёрзнуть ладони. Они дошли до учительских покоев. Кайрен оставил трость у входа, снял мантию, подошёл к окну и встал так, будто они поднялись сюда, чтобы полюбоваться видами. Между тем, Эйон сразу прикипел взглядом к новому предмету интерьера — дивану, которого здесь раньше не было — не нужно быть гением, чтобы догадаться, для чего он. Эйон сглотнул, в животе возникло сосущее чувство. — Подойди сюда. — учитель всё также стоял у окна, не глядя на Эйона. «Я ему омерзителен? Ему противно на меня смотреть?» — Отставим пока моральную сторону твоего поступка. Тем более, что ты понял этот момент почти сразу, самостоятельно, — учитель повернул голову, глядя Эйону в глаза. — У тебя есть, что сказать в оправдание? — Нет, — сердце билось о рёбра. Эйон опустил взгляд в пол. — Ничего, что я сам счёл бы достойным оправданием. Это была правда, и его чувства в тот момент, когда он прохожил к учителю в ванную — любопытство и возбуждение — на взгляд Эйона скорее были именно тем, что делало поступок особенно мерзким. — А что если я скажу, что у тебя есть достойное оправдание? Эйон поднял глаза, встретил взгляд учителя, серьёзный и веский. — Правда? — Твой внутренний огонь, Эйон, не просто метафора твоего любопытства и тяги к приключениям. Он реально существует — его даже можно увидеть с помощью диагностических заклятий. Эйон опешил. — Это благословение Флайра, бога Огня, — продолжнал Кайрен. — Наследственное благословение. Он наградил кого-то из твоих предков. Но вы с Флайром были в разных мирах, поэтому твой внутренний огонь не мог питаться от его силы. Бог Знаний в вашем мире — его кровный сын, а потому их сила родственная. Пока ты жил в Третьей Колыбели, твой внутренний огонь разжигал в тебе лишь любопытство, потому что оно входит в Домен Знаний. Но стоило тебе попасть сюда, как ты оказался с Флайром в одном мире, и его благословение заработало в полную силу. Ты ведь и сам заметил? С тех пор, как попал в башню, ты стал гораздо более… озабоченным. Эйон, конечно, заметил. Только он связывал это не с перемещением в другой мир, а с тем сном, который приснился ему в первую ночь в башне. Который пробудил в нем столько новых желаний. Похоже, ему следует тщательно изучить свои мысли за последнюю неделю. А может, и за всю жизнь. Голова шла кругом. Бог Знаний, бог Огня, благословение, разные миры. — То есть, я был не в себе по объективным, не зависящим от меня причинам? — Да, — просто ответил Кайрен. Тугой комок из чувства вины, омерзения и ненависти к себе расслабился, разжался. Эйону даже стало легче дышать, он как будто сбросил с плечь огромный груз. — С завтрашнего дня начнёшь пить зелье, чтобы уменьшить симптомы. — А… а наказание? — Эйон, ты ведь сам сказал, ты был не в себе. Ты не заслужил порки. Он сам не ожидал, что ощутит такой болезненный укол разочарования. Эйон подошёл ближе на одеревеневших ногах. — Но… но… — лепетал он. — Я ведь нарушил правила! — Я уже не сержусь. — терпеливо ответил Кайрен. — Ты оправдан. Эйон уже сам понял, что уговаривает. Уговаривает учителя всё-таки выпороть его. — Пожалуйста, учитель! — Пожалуйста что? — от его строгого тона, того самого, у Эйона по спине пронеслись мурашки, а во рту пересохло. — Чего ты хочешь? «Ты был послушным мальчиком». «Я ещё не наигрался». «Молодец, Эйон». Он отлично знал, чего хочет. Он уже сам себе ответил на этот вопрос. Но разве можно этим поделиться? Эйон боялся признаться и увидеть во взгляде Кайрена отвращение к его странным желаниям или, что ещё хуже, снисходительность, как будто Эйон несмышленый ребёнок, устроивший истерику от какого-нибудь пустяка. Он собрал все силы и поднял взгляд, чтобы посмотреть Кайрену прямо в глаза. В комнате будто стало темней. Что, если он уже всё знает? Из-за связи? Нет ни отвращения, ни снисходительности, лишь нейтральная маска. Но Эйона никогда нельзя было обмануть умением держать лицо, он легко читал через взгляд. И на дне ярких синих глаз Кайрена он увидел… голод? Предвкушение? На ватных подгибающихся ногах он сделал ещё два шага вперёд, потом не выдержал и опустился на колени, уткнувшись лбом Кайрену в бедро и сжав до побелевших костяшек штанину его брюк. Теплая рука учителя легла ему на затылок. Эйону вспомнились объятия после той шутки Бранвен, зашедшей слишком далеко. Тогда учитель тоже гладил его по голове. Этот ободряющий жест придал Эйону сил. Чего ты хочешь? Эйон с трудом разлепил пересохшие губы и выговорил первое слово. За ним другое. Сердце билось где-то в горле, щёки горели, каждое слово приходилось выдавливать усилием воли. — Я хочу… я хочу быть вашей игрушкой. Хочу, чтобы… чтобы вы меня касались. Чтобы вы меня контролировали, хвалили и… и наказывали. Я хочу… я… мне не достаточно быть просто учеником. Кайрен нежно погладил его щёку большим пальцем, взял за подбородок и поднял. Эйон встретился с ним взглядом и обмер. Сердце остановилось, а потом стало биться о рёбра с утроенной силой, воздуха стало не хватать, по всему телу прошла дрожь, а в желудке стал затягиваться узел. Потому что на губах Кайрена Эйон увидел ту самую хищную усмешку из сна. — Ты не представляешь, как мне приятно это слышать, — Кайрен обхватил его голову с боков. — Дыши, Эйон. Глубокий вдох. Выдох. Вдох… молодец, выдох… Эйон немного успокоился. Это признание отняло у него очень много душевных сил. Только теперь он заметил, что комната погрузилась в интимный полумрак — в какой-то момент учитель задёрнул все шторы в помещении. Одной мыслью. Солнечный полдень начала осени остался где-то далеко, снаружи. Здесь теперь был отдельный маленький мир размером с учительские покои. — Вот и всё, — проговорил Кайрен, — самое страшное позади. Ты меня порадовал. Что ты хочешь сегодня? Одна рука вернулась Эйону на затылок и продолжила оглаживать волосы, другой рукой Кайрен коснулся его щёки. Эйон таял от его прикосновений, от голоса, а ещё он уловил невысказанный посыл: «Ты меня порадовал, а потому сегодня ты можешь просить». Награда — исполнение желаний. — Я хочу порку, — Эйон с надеждой посмотрел Кайрену в глаза. — Можно? — Можно, — разрешил он. — Тебя когда-нибудь пороли? — Ни разу. — сердце забилось чаще. Эйон чувствовал румянец на щеках. И, конечно, горящие уши. — Ты хочешь наказания? Или только боли? Эйон что-то увидел в его взгляде, спрятанную между строк загадку. Он на секунду прикрыл глаза. Наказание… решение нашлось почти сразу. — Учитель, — начал он, глядя Кайрену в глаза, — я был в трезвом уме, когда без разрешения явился в ваши покои. Только потом меня захватил внутренний огонь. Я нарушил правило, учитель. Я заслужил наказание. С каждым предложением сердце билось чуть чаще, а возбуждение становилось всё мучительнее. Он прочитал в глазах Кайрена, как тот доволен, удовлетворён, как будто Эйон нашёл правильный ответ, и от этого взгляда предвкушение и страх, будто змеи, обвили его тело и сжали, сплетясь столь тесно, что невозможно было отделить одно от другого. — Ты очень храбр, Эйон, — от похвалы стало тепло внутри, и в то же время ещё страшней, потому что Эйон, получается, только что поступил храбро, То есть пошёл навстречу чему-то ужасному, пугающему, обещающему боль. — Встань. Пошатываясь, он поднялся с ноющих колен. Он и не думал, что стоять на коленях так болезненно — а ведь здесь ковёр. — Раздевайся. Рубашку можешь оставить. Положи одежду… вон на том кресле, — и сам сел на тот самый диван. Сначала Эйон от волнения чуть не запутался в рукавах мантии. Обувь он снял, носки засунул внутрь, и уже этого было достаточно, чтобы почувствовать себя выставленным напоказ, раздетым. А потом он расстегнул ремень, брюки и, собравшись с духом, спустил вместе с трусами, позволив упасть, и сделал шаг вперёд. Освобождённый член стоял, оттопырив рубашку, оставив на ткани влажное пятно. В этом месте она стала прозрачной, так что Кайрен — и Эйон это понимал — отлично видел розовую головку. — Нет, Эйон, — сказал Кайрен, и от его хищной усмешки Эйон почувствовал себя пойманным в ловушку зверьком, — вытащи свой ремень и принеси мне. Эйон вдруг осознал, что ему придётся наклониться или присесть, чтобы взять штаны, и как бы он этого не сделал, Кайрену всё-равно откроется вид на его голую задницу. Он настолько погрузился в эту фантазию, что ему и в голову не пришло, например, не поворачиваться спиной. — Живей, — поторопил Кайрен, и все сомнения смыло. Эйон нагнулся, поднял брюки, вытянул из шлёвок ремень. С трепетом он пытался прикинуть, настолько это будет больно. Под влиянием момента, Эйон опустился перед Кайреном на колени, протянув ремень двумя руками — как меч. Тот без слов похвалил его, погладив по голове, принял ремень, взвесил в руке. Потом отложил его в сторону и притянул Эйона поближе, легко надавил ему на плечо, чтобы он уселся, а его голову приложил к бедру. На диване сидел Кайрен, на коленях на полу возле его ног сидел Эйон, прижавшись щекой к его бедру и подставляясь под поглаживания. — Нам нужно слово, которым ты сможешь остановить меня, если что-то пойдёт не так или ты почувствуешь, что не можешь больше терпеть боль. — Но разве вы не читаете мысли? — В такие моменты не стоит заходить в разум, меня может захлестнуть твоими эмоциями, и я потеряю здравомыслие. Это небезопасно, — спокойно сказал Кайрен. — Ну что, каким будет твоё стоп-слово? Эйон задумался. Нечто такое, что не скажешь случайно, но в то же время короткое, чтобы побыстрее, и что не забудется. — Хид. — Хорошо. Ложись сюда, — Кайрен многозначительно похлопал себя по колену. Эйон послушно влез. Страх уже по большей мере отступил, и теперь предвкушение щекотало где-то в животе. Эйон ёрзал, пытаясь устроиться поудобнее и бесстыже потираясь членом о брюки Кайрена. — Ай! — ягодицу ужалил первый шлепок. Эйон вскрикнул больше от неожиданности, чем от боли, — следом сразу второй. — Лежи смирно, — пригрозил Кайрен, и добавил немного мягче: — Расслабься. Не ремнём, а всего лишь ладонью; Эйон неосознанно выгибал поясницу, подставляясь под ритмичные удары, каждый шлепок оставлял горячее воспоминание и прибавлял возбуждение. Кайрен остановился, по-хозяйски положил горячую руку Эйону на поясницу и произнёс: — Ты помнишь, что это наказание, Эйон? Что-то в его голосе заставило душу Эйона сжаться от предчувствия неприятностей. — Да, помню… — Наказание, Эйон, не должно быть приятным. До сих пор был только разогрев. Ты всё ещё готов? — Да, я готов, — не могло быть никакого другого ответа. Эйону понравилась эта небольшая боль, но он бы солгал, если бы сказал, что ему не хочется большего. К тому же, предупреждение Кайрена о том, что наказание не будет приятным, всколыхнуло те же струны его души, которые звенели от слов: «Я ещё не наигрался, Эйон». — Да, учитель. — говорил он, чувствуя, как с каждым словом расползаются последние нити контроля. Дальше его желания имеют второстепенное значение, а на первый план выходит то, что хочет и считает нужным сделать Кайрен. — Я заслужил наказание. Кайрен погладил его по голове в знак похвалы, выждал несколько секунд, а потом ударил. Вскрик ушёл в диванную подушку, Эйону показалось, что на его ягодице должен был остаться алый отпечаток ладони. Вот теперь это было и правда больно, Эйон неосознанно напрягся, ожидая удара. Следующий был как будто ещё хуже, в глазах стали собираться слёзы, но возбуждение даже не думало опадать. С каждым размеренным тяжёлым шлепком Эйон всё ближе подступал к той границе, когда из боли уже невозможно будет извлечь удовольствие, но каждый удар отправлял волну жара. Кайрен дал ему передышку, не отказав себе в удовольствии погладить и сжать горячие покрасневшие половинки. Эйон простонал от смеси боли и удовольствия. Кайрен знал, такие прикосновения очень желанны. Жаль, что приглушённый свет не давал в полной мере насладиться оттенком. Когда удары были слабее, Эйон подавался навстречу, теперь — вертелся как уж на сковородке, извивался, вздрагивал, но, надо отдать ему должное, руками закрыться не пытался — сам себе обхватил запястья за спиной — Кайрену оставалось только сжать их самому, чтобы скрепить, и не пытался скатиться или уползти, только вжимался лицом в диванную подушку. Рука Кайрена скользнула Эйону между ног, к яичкам и напряженному члену. Тот захныкал и попытался толкнуться в ладонь. Кайрен сразу её убрал. — Сменим позу, — Кайрен положил его животом на подлокотник, так, что ноги Эйона стояли на полу, а член не касался дивана. — Обхвати себя за локти. Да, вот так, за спиной. Я хочу, чтобы ты постарался сохранить неподвижность. Если ты будешь послушным, то получишь награду. Обмирая от ужаса и предвкушения, Эйон услышал, как звякнула пряжка его ремня — того самого, который он снял в начале и который Кайрен отложил в сторону. — Готов? Эйон прислушался к себе: тяжёлый ноющий член, которым теперь невозможно было потираться о колени учителя, горящая задница, выставленная напоказ, руки за спиной — можно представить, что они связаны; и глаза на мокром месте. Он прикрыл глаза и попробовал представить, как будет ощущаться ремень. Огненный росчерк, больнее чем всё, что ему довелось сегодня испытать. — Да, пожалуйста, — ответил Эйон, полный решимости выполнить приказ. Ремень свистнул, щёлкнул звонко, боль растеклась, раскрылась. Эйон вскрикнул, дёрнулся от первого же удара, подскочил, но, помня о приказе, он сам себя вернул на место. Задница горела и пульсировала, а внутри скапливалось нечто темное, когда он приложил всю свою силу воли, чтобы вернуться на место, лечь животом на подлокотник в ожидании боли. Эйон рыдал и всхлипывал в диванную подушку, после каждого хлёсткого удара отскакивал, выгибался, сгибал ноги, теряя опору. А потом мучительным, истощающим усилием укладывался назад и получал следующий удар. — За что ты наказан, Эйон? — Я нарушил п-правило… приватности, — слова прерывались всхипами. — Явился в ваши покои без раз… разрешения. Простите. Я больше не буду. — Молодец. Уже всё. Учитель подхватил его и устроил на диване животом вниз. Эйон теперь плакал от облегчения, задницу пекло, ужасно хотелось дотронуться, потереть, но Кайрен продолжал удерживать его руки за спиной. — Ты был послушным мальчиком, — сказал он и погладил по голове. — Я оценил твои старания. Ты заслужил награду. Некоторое время Эйон просто нежился, пока учитель перобирал ему волосы, пока тот не велел ему идти умыться. Эйон выходил из ванной, обхватив себя за локти, чтобы не касаться себя — учитель запретил — и ощущая смутное разочарование от того, что всё кончилось. Эррекция и после наказания никуда не делась, хоть и подослабла, но когда Эйон увидел себя в зеркало: покрасневшего, в слезах и с красной задницей… это было самое возбуждающее зрелище, которое он видел. Особенно выпоротая задница. Он не мог не представлять себя со стороны, кричащего, дёргающегося и плачущего. Учитель ждал его на диване. Эйон дышал часто-часто, а рубашка оттопытривалась из-за возбуждённого члена. — Раздевайся. Значит, ещё не всё? Эйон оставил рубашку там же, где всю остальную одежду, и предстал перед учителем совершенно голым, совсем ничего не скрывало тяжёлый возбуждённый член и горящую задницу. Кайрен приказывал ему то повернуться, то наклониться, чтобы рассмотреть его со всех сторон. От этого Эйону было ужасно стыдно, щёки и уши горели, ягодицы пекло после порки, член сочился смазкой. Кайрен усадил его себе на колени, насладился его страдальческим выражением лица от боли в выпоротой заднице. Вот он — совершенно голый и покорный в его руках. — Ты меня порадовал. Я оценил твои старания, Эйон. Ты заслужил награду. Эйон охнул, когда Кайрен обхватил его возбуждённый член. Боль и возбуждение переплелись так тесно, любая попытка ёрзать или двинуть бёдрами, чтобы толкнуться ему в руку сопровождалась новой болью из-за чувствительных горящих ягодиц. — Пожалуйста! — Конечно, Эйон. Но сперва я наиграюсь, — и продолжил мучительно медленно ласкать его член, переключаясь время от времени то на яички, то на соски, держа Эйона на грани и не давая разрядки, останавливаясь в самый последний момент. Эйон не помня себя умолял, хныкал, вертелся, стонал и снова умолял, сжимая рубашку Кайрена, откидываясь на него, чувствуя, как сзади упирается, бесстыдно потирался, несмотря на боль в выпоротой заднице, мечтая о том, чтобы кончить. — Ну хорошо, — «сжалился» учитель. — Уговорил. И за несколько сильных уверенных движений довёл Эйона до конца. Эйон смотрел на собственную сперму на фоне своей кожи, и в голове не было ни одной мысли.