Маленький огонь

Мягкая постель, одеяло, чашка чая и заботливые поглаживания по голове — то, что нужно после таких… потрясений. И яркий дневной свет заливал помещение через окна. Чай Эйон выпил практически залпом, чтобы можно было устроиться лёжа на животе и сместиться так, чтобы уложить голову Кайрену на колени. Кайрен перебирал ему волосы, а сам думал. Изменившиеся отношения следует закрепить, сформулировать потребности и уточнить границы, по крайней мере, проговорить самые основные положения. И, разумеется, начать с важного вопроса: — Эйон, тебе понравилось? Тот переменил позу, перелёг с живота на бок, забавно согнувшись, чтобы истерзанная задница оказалась за пределами постели, на весу, посмотрел на Кайрена и ответил: — Угу. Кайрен увидел, как у Эйона покраснели уши, и не отказал себе в удовольствии их пощупать. Похоже, от этого он смутился ещё сильнее. Кайрен подоткнул одеяло под свисающей задницей, чтобы он не простудил мышцы. О Флайр, лучше бы тебе явиться сюда поскорее и привести в порядок носителя своей крови. Кайрен предпочитал, чтобы ученики не находились каждую секунду под риском потерять здравомыслие. Эйон смотрел снизу вверх с неким немым вопросом. Кайрен ответил ему одним красноречивым взглядом — тем самым, который он натренировал на студентах в Облачных Башнях: «Вам есть что ещё сказать?» — Вы же знали, да? — неуверенно начал он. — Что я… что мне нравится… вот такое вот. Он выразительно закатил глаза, поскольку руки из-под одеяла вытаскивать ему не хотелось. — Ещё с той первой встречи на площади в Хиде я знал, что до этого дойдёт. — Так давно?! — возмутился Эйон. — Зачем тогда я мучился там со своим признанием? Кайрен больше всего наслаждался реакциями и борьбой с самим собой или со своим телом. Реакции Эйона очень выразительны: простые слова заставляют его краснеть, любые ласки — извиваться, он готов мурлыкать всего лишь от того, что его гладят по голове. Кайрен не мог насладиться борьбой Эйона с самим собой — он не из тех, кто будет сопротивляться удовольствию или стыдиться того, что ему нравится, когда его шлёпают, так что его никак невозможно вывести из равновесия парой двусмысленных фраз. Точнее, раньше можно было, потому что Эйон не был уверен, были ли они двусмысленны. Теперь он только смутится, покраснеет, может быть, возбудится, но и только. Зато картина борьбы Эйона со своим телом выше всяких похвал. Кайрен намеренно отдал приказ, обещая награду, если Эйон «постарается». И он старался даже не ради награды — ведь он не знал, что в награду, — а ради самого подчинения. Старался. — Ты «мучился со своим признанием», мой хороший, — Кайрен ухмыльнулся, — потому что этого хотелось мне. Смотреть, как тебя разрывает на части от желания признаться и страха быть отвергнутым. Если бы ты видел себя моими глазами… Наблюдать, как ты борешься с собой, — ни с чем не сравнимое удовольствие. Эйон только охнул и заёрзал, поправляя между ног. Он оказался слаб к фирменной улыбке Кайрена. Многие знакомые, разделяющие с ним похожие предпочтения, сдерживали свои эмоции, пытаясь показать себя сдержанными, собранными и опасными. Кайрену повезло от природы: когда он играл, любая улыбка, усмешка или ухмылка неизменно становилась хищнической, так что все нижние, которым довелось её увидеть, чувствовали себя, как мышь перед кошкой, которая решила развлечься перед едой. Он об этом отлично знал и успешно этим пользовался. Ещё одно интересное свойство Эйона открылось Кайрену сегодня, когда он отправил того умыться. Мало кому нравится видеть себя измученным и заплаканным. Эйон же вернулся из ванной в тысячу раз возбуждённей, чем когда уходил. Пожалуй, думал Кайрен, этот озабоченный огонёк смог бы «видеть его глазами» и извлечь удовольствие, наблюдая за чужими страданиями. — Мы с тобой начинаем строить отношения особого рода. — Кайрен стал подводить к разговору об отношениях. В первую очередь надо наметить границы, например, чётко разделить повседневную рутину и обучение от эпизодов игры в контроль и подчинение. — Он дождался кивка, предвкушая это выражение лица. — Итак, я хочу, чтобы в повседневной обстановке ты звал меня по имени и на «ты». — Что? — Эйон даже привстал на локте. Вот оно, то самое выражение «разрыв шаблона». — Хочешь сказать, для такого мы недостаточно близки? — насмешливо спросил Кайрен. — Как-то это… ладно. Как скажешь, Кайрен. — Замечательно. Теперь попытайся рассказать, чего ты хотел бы от этих отношений? Можешь рассказать мне о своих фантазиях, если хочешь? Только, разумеется, в этот раз развёрнуто. Эйон покрылся краской от макушки почти до плеч — того и гляди задымится — тяжко вздохнул, прикрыл глаза и начал: — Мне нравится, когда вы… то есть ты хвалишь меня. Мне снился сон, там вы… ты купал меня, но… Проклятье! — внезапно выругался Эйон и посмотрел на Кайрена. — Это невозможно! В моих фантазиях там не «ты», а «вы», ясно?! — Ты прав, — согласился Кайрен. — Не волнуйся. Во-первых, я и не ждал, что ты мгновенно перестроишься, а во-вторых, замечание вполне резонное. Эйон снова устроился поудобнее и прикрыл глаза. — В моих фантазиях вы ласкаете моё тело, удерживая на грани и не давая кончить, наслаждаясь тем, как я умоляю. А во сне я умолял, но вы сказали: «Я ещё не наигрался, Эйон», — это было незабываемо. В том сне вы наигрались и всё-таки позволили, но теперь я подумал: а если бы я плохо старался сохранять позицию, ну, когда вы меня ремнём пороли? Вы бы не дали мне кончить? — Да. Ты бы остался неудовлетворённым, — Кайрен наблюдал, как от этих слов взгляд Эйона подёрнулся, а дыхание участилось. — Ты хочешь, чтобы я контролировал твой оргазм? — В каком смысле? — как он может быть одновременно настолько раскрепощённым и настолько неосведомлённым одновременно? Кайрен задумался, не является ли это ещё одной особенностью благословения Флайра. — Тебе будет запрещено кончать без разрешения. Все твои оргазмы принадлежат мне. Ослушаешься — выпорю. — Кайрен наслаждался, глядя, как Эйон с каждым словом всё больше краснеет, как его разыгравшиеся фантазии заставляют его сердце биться чаще, а руки под одеялом двигаются ко вполне определённому месту. — Да, пожалуйста. — сказал он хрипло. — Тогда то, что я сказал, вступает в силу немедленно, — строго сказал Кайрен и приказал: — Убери свои шаловливые руки за спину, Эйон. Так они никогда не договорятся ни о каких границах — очевидно, каждая фантазия Эйона попросится воплотиться в жизнь немедленно, и следующие сто лет они проведут за этим. — Такими темпами разговор затянется. Ты проголодался, Эйон? — Ага, — он только поморгал, удивлённый такой внезапной сменой темы. А потом до него, видимо, дошло, из-за чего затягивается разговор, и спрятал покрасневшее лицо у Кайрена в коленях. — Как раз время обеда. Пойдём.

***

На кухне Эйон всерьёз задумался, воспользоваться ли ему предложенной подушкой. Всё-таки боль — это боль, даже если переплетена с удовольствием и поднимает приятные воспоминания. Он так и завис с подушкой в руках, пока Кайрен не предложил ему подбросить монетку. — Специальная техника для принятия решений, — объяснял он, — чтобы понять, чего ты хочешь. Подбрасываешь. Ловишь. Смотришь результат. Если результат тебя расстроил, значит, ты хотел противоположного. Соответственно, противоположное и делаешь. — А если ни тот, ни другой результат не расстраивают? — Значит, тебя устраивают оба, — он пожал плечами. — Делай как выпало. Он тоже поменял поведение. Всё ещё сдержанный, хладнокровный и отстранённый, Кайрен всё же стал как будто чуть живее. Тоже расслабился. Монетку Кайрен выдал странную: Эйон никогда таких не видел. Она была кроваво-красная и не металлическая, а как будто из камня, только совсем лёгкого. С одной стороны был изображён тонкий серп полумесяца, а с другой — хаотичное сплетение пернатых крыльев и открытых глаз. Чеканка, если это можно так назвать, была такая детальная, что он мог видеть отдельные пёрышки. Эйон решил, что чудище в перьях будет означать подушку, а полумесяц — боль. Когда монетка Эйона упала пернатым и глазастым монстром вверх, он понял, что поступать так, как велит жребий, не хочется. — Работает! — сказал Эйон, вернул назад подушку и осторожно уселся. Монетку Кайрен разрешил оставить. В одежде, с вилкой, ложкой и полным ртом еды уже был не так велик риск забросить все серьёзные разговоры и отвлекаться на развратные фантазии. Однако Кайрен всё равно начал с отвлечённой темы, рассказав о зелье, которое нужно будет начать принимать Эйону, чтобы ему не сносило крышу. Из хороших новостей — самое большее через несколько недель оно уже не будет нужно. — Я связался с Флайром; как только у него появится время, он навестит нас. — Вестником? — спросил Эйон, просто чтобы поддержать разговор. Это такие маленькие летающие спрайты, обычно именно ими пользуются, когда нужно доставить кому-то сообщение. — Нет, зачем? Он же бог, я ему помолился. Хорошо, что во рту у Эйона ничего не было, не то он точно поперхнулся бы. Ему ещё не случалось видеть, чтобы молитва воспринималась как способ быстрой связи. Кайрен, конечно, не пропустил его замешательства, и завёл лекторский тон: — Боги всеведующи в границах своих Доменов. Знание всякой мысли, которая к ним направлена — неотъемлемая часть этой способности. Можешь себе представить, как трудно было убивать богов, если обычно им известно всё, что ты о них думаешь? Эйон сказал бы, что это невыполнимая задача, если бы не знал наверняка, что это уже было сделано. Значит, и у этой головоломки нашлось решение. Эйон только уточнил, дойдут ли они до этого на занятиях по истории, узнал, что дойдут, и за столом воцарилось молчание. — Я хочу, чтобы ты знал, Эйон, что регулярная мастурбация для тебя — врачебное предписание. — Ему пришлось прерваться, потому что Эйон всё-таки подавился. — В ближайшие пару дней, пока зелье не подействует, наказать тебя, запретив кончить, невозможно по состоянию здоровья. Эйон не знал, радоваться ему или печалиться, — этот элемент их игр во власть казался ему очень многообещающим. С другой стороны, оргазм — это приятно и желанно. Разговор вскоре снова свернул к обсуждению границ. На этот раз прочно. — Нам нужен сигнал для смены статуса, слова, после которых наши отношения претерпевают изменения, роли «учитель-ученик», как бы… — Углубляются? — подсказал Эйон, накладывая себе добавки. Он уже начал замечать в своём поведении некоторые изменения. Прежде он оставил бы при себе такие шуточки. Еще одеваясь, Эйон спросил, зачем Кайрен попросил называть его по имени. — Мне это нужно, Эйон, — ответил он. — И тебе на самом деле тоже. Скоро сам поймёшь. Похоже, Кайрен знал, о чём говорит. Эйон чувствовал небывалую лёгкость — комплексную, составную, сложенную из множества отдельных компонентов. С одной стороны — душевный подъём того же происхождения, что и сладко пекущая задница. С другой — головокружительный скачок почти всех самых горячих сокровенных фантазий Эйона из категории «невозможно» в категорию «рано или поздно». И с третьей — обрушение прежних границ «учитель-ученик», добитых просьбой-требованием Кайрена впредь называть его по имени. Прежде Эйон не замечал этого, но ведь он в последнюю неделю был сам не свой. Выдернутый из привычного окружения, вынужденный жить под чужой крышей, совершенно бесполезный и, к тому же, под властью невероятно могущественного человека. В Хиде Эйон смотрел на Кайрена как на того, кто может стереть их дом одной мыслью. Сейчас он лучше понимал границы его силы, и лежали они гораздо дальше. Но, вот ведь как странно: Эйон не стал могущественнее, получив возможность называть Кайрена по имени, и тот ни капли не ослабел, а всё же эта нарочитая «равность» каким-то образом сняла груз с плеч, и легче стало дышать. Старые границы «учитель-ученик» — стандартные, общепринятые, усреднённые — стесняли и сковывали. Эйон вёл себя вежливо, кротко и покорно, взамен подкармливая свой внутренний огонь новыми знаниями и каждый день раздвигая всё дальше свои горизонты. Но эта была не та покорность, которую ему хотелось бы проявлять: её источник отравленный, проистекающий из беспомощности. Эйон уже был под полной властью Кайрена, даже с точки зрения законов, но это была власть не того оттенка, не та, которую он сам отдал, а просто прилагающаяся к этим стандартным ролям учителя и ученика. Теперь старые границы были разбиты, и они выстраивали новые, в которых им обоим будет комфортно. Кайрен тоже поменялся. Ему тоже было тесно в старых рамках, и теперь он как будто немного расслабился, стал живее, менее холодным, менее сдержанным. А ещё у него то и дело проскальзывала та самая хищная усмешка, и от неё здесь и сейчас — на кухне — Эйон чувствовал себя главным блюдом на праздничном столе. На миг эта мысль зашла чуть дальше. Он представил самого себя на этом самом столе, голого, связанного в развратной раскрытой позе, и непременно с яблоком во рту. И Кайрен, который вот-вот… Тут Эйон уже собирался, как обычно, вытряхнуть глупые мысли, он даже начал движение и замер с головой возле плеча. До него дошло, что такие фантазии из разряда глупых перешли в совсем другую категорию, и он стал рассказывать прямо как есть. — …только я не знаю, что дальше. Что бы вы делали дальше? — Эйон пожал плечами. Он в самом деле не мог придумать продолжение. Ну голый, ну связанный, с яблоком. А дальше-то что? Кайрен наградил его ещё одной хищной усмешкой. — Ты упускаешь самое интересное, Эйон. — Что упускаю? — Ведь такое блюдо непременно надо нафаршировать. Ты когда-нибудь имел дело с имбирём? У Эйона перехватило дыхание — он знал, что имбирь жжётся. — Неужели… — он забегал глазами, не в силах сказать напрямую, пока, наконец, не выдавил: — неужели не в рот? — Ну что ты, Эйон. Ты ведь сам сказал, что рот будет занят яблоком, — хмыкнул Кайрен. — Жжение от имбиря нарастает постепенно. И я не сомневаюсь, что следом в рецепте будет написано «отбить», до яркого цвета или до слёз. И от каждого удара ты будешь сжиматься, вызывая ещё больше жгучей боли от сока имбиря. Вдруг в его взгляде промелькнула хитрая искорка, он отставил в сторону раскрытую ладонь. «Бранвен!» — позвал он. В его ладони тут же появилось яблоко. Зелёное. — На, лови, — он бросил яблоко через весь стол, Эйон рефлекторно поймал. — Красных, к сожалению, не нашлось. — Прямо сейчас? — Эйон решил, что Кайрен решил воплотить всё в жизнь немедля, с имбирем, связыванием и «отбиванием». — Нет, — вздохнул Кайрен, — прежде мне не доводилось использовать яблоко в качестве кляпа. Мне любопытно, удастся ли тебе взять его так, чтобы челюсти не свело и можно было в любой момент откусить и освободить рот. Своим опасливым «прямо сейчас?» Эйон нарвался на лекцию о том, как часто, чего и какой степени болезненности ему ожидать от этих новых отношений. А чего ему не следует бояться, так это того, что Кайрен забудет о его здоровье или пропустит стоп-слово. «Помни про стоп-слово, Эйон», — говорил он. Одной из самых горячих, на взгляд Эйона, деталей их новых отношений был специальный свод правил, позволяющий сменить статус даже на людях. И Эйон, и Кайрен находили особый шарм в риске быть раскрытыми и сохранении этих особых отношений в тайне. Но какая же это тайна, если они живут в уединении посреди леса, где есть только они двое и Бранвен? Просто не от кого скрывать. — В замке три гостевые спальни и одна свободная ученическая. Прежде в башне нередко бывали гости. Я перестал приглашать кого-либо дальше своих покоев, пока ты совсем ничего не знал. Но через недельку-другую… Но это, конечно, было на будущее. И у этого появилось название — Испытания. Пожалуй, чем-то это напоминало детскую игру в гейсы. Только если дети могли дать задание всегда говорить картаво, мяукать в конце каждого предложения или идти задом наперёд, то Кайрен после слов «хочу испытать тебя, Эйон» или «у меня для тебя испытание» мог бы поручить ему встретить гостя и провести экскурсию с пробкой в заднице или провести открытый урок, стараясь ничем не выдать, что его только что пороли. «А Кайрену понравилось бы, если бы я мяукал в конце каждого предложения?» — эту мысль Эйон предпочёл всё же не озвучивать. В другой раз как-нибудь. Такие «Испытания» — именно тот уровень риска, который оба находили возбуждающим. Для Эйона придумали набор тайных знаков, чтобы он мог, не привлекая внимания, донести до Кайрена своё самочувствие и готовность или неготовность к Испытаниям. Эйон поймал себя на приятных тёплых ощущениях в груди. Нет, не влюблённость, конечно. Просто это обсуждение, выдумывание тайных знаков и паролей было так похоже на то, чем Эйон занимался с друзьями. Да ведь они и в самом деле вели себя как друзья, а Кайрен создавал вокруг себя такое ощущение, которое мог бы создавать более взрослый друг или крутой старший брат. Собственный старший брат Эйона был не крутым, а скорее занудным — он бы не стал придумывать с Эйоном тайные шифры. Даже когда родители просили его присмотреть за (тогда ещё) Киараном, он скорее заставил бы его учиться. Но если бы у Эйона был в детстве крутой старший брат, с ним можно было бы заняться чем-то подобным. Одним словом, Эйону было весело придумывать все эти хитрости. Более того, было видно, что и Кайрену тоже. Эйон уже знал кое-что о том, как живут и мыслят маги, и впервые по-настоящему увидел такое яркое проявление философии Нестарения. Маги изобрели множество простых и доступных способов обрести бессмертие очень-очень давно. От простой вечной юности до невероятной живучести, про которую говорят как о способности восстановиться «из одной капли крови». Также давно маги заметили, что устают от долгой жизни, пресыщаются, перестают получать от неё удовольствие. Отсюда и возникла философия Нестарения — особое отношение к жизни, которое ученики перенимают от своих учителей. Сейчас Эйон понял, что поймал что-то вроде тени этой философии, внешнее проявление: Кайрену больше двухсот лет, а он получает удовольствие от таких глупостей. Дело ведь не только во «взрослых» подтекстах и намерениях применить все эти тайные слова и жесты в каких-нибудь рискованных обстоятельствах. Эйон не сомневался: Кайрен находил бы процесс интересным и приятным, даже если бы всё было совершенно невинно. Он выглядит младше тридцати, но старше двадцати, и, похоже, его ум такой же острый и живой, как двести лет назад, когда он выглядел на свой возраст. Они проговорили несколько часов. К тому времени влажное пятно проступило у Эйона даже сквозь брюки — он очень долго был возбуждён. А ещё он всё же подложил подушку и часть разговора вовсе предпочёл постоять. Напоследок Кайрен подбросил очень волнующую мысль: — Порой хорошей игрушкой хочется похвастаться перед самыми близкими друзьями, — сказал он вкрадчиво, а у Эйона пересохло во рту. — Более того, после такого они непременно попросят поделиться. Или ненадолго обменяться. Или поиграть вдвоём с такой интересной игрушкой. Или мой друг возьмёт свою игрушку, а я — тебя, и будем играть вами обоими. Эйон задумался, одновременно пытаясь унять дыхание. С одной стороны, звучит демонски горячо. С другой, он не был уверен, что доверие к Кайрену распространяется на его друзей. — Кайрен, я же их не знаю! — Само собой, сперва следует установить нормальное доверие, а уже потом пробовать что-то настолько интимное. Но я вижу, что тема тебя заинтересовала. Подумай на досуге, чего ты опасаешься, чего хотел бы и не хотел бы, потом скажешь. Вспоминая о твоей фантазии, где ты главное блюдо на праздничном столе: какой же праздник без множества гостей? — Ладно, я подумаю, — выдохнул Эйон. И правда стоит подумать — их отношения нельзя назвать романтическими, но поставив вопрос об «обмене» или игре с другим нижним, Кайрен заставил Эйона задуматься ещё и о верности и ревности. Об этом он тоже скажет, как только поймёт, что он об этом думает. — Вот и славно. До ужина есть полтора часа, отправляйся в ванную, приведи себя в порядок и кончи хотя бы два раза. Последнее — не только медицинская рекомендация, но и приказ. Материала для фантазий у тебя предостаточно. Вперёд.