День. Месяц. Год. Д.М.Г

      Драко проспал больше суток. Все эти бесконечные, тягучие часы Гермиона практически не смыкала глаз. Она сидела у дивана, свернувшись в клубок в наколдованном кресле, и раз в несколько часов левитировала новые поленья в ненасытный зёв камина. Пламя жадно пожирало сухое дерево, отбрасывая на стены их временного убежища пляшущие тени.       Ещё прошлым утром его тело горело в лихорадке, температура была пугающе высокой, но сейчас жар спал. На смену ему пришёл пронизывающий холод — Драко, погружёного в глубокое забытьё, начала бить мелкая, болезненная дрожь.       Гермиона, борясь с накатывающей волной изнеможения, то и дело нервно вертела в руках его—её палочку. Она изучала её, словно пыталась прочесть в куске дерева мысли его владельца. Палочка была достаточно короткой, чтобы молниеносно разрезать воздух боевыми заклятиями, и прочной — она практически не гнулась, не оставляя пространства для компромиссов. Намерения нового хозяина этого древка не могли быть непостижимыми или неуверенными.       Драко сменил своё старое, изящное древко из боярышника, некогда подчёркивающее его аристократическое происхождение, на этот жёсткий, упрямый бук. Палочка была обуглена огнём — суровая, лишённая всяких прикрас. На ней не было ни удобной рукоятки, ни вычурных резных деталей. Лишь немного изогнутая, гладкая, почерневшая поверхность, идеально ложащаяся в ладонь для смертельного удара.       Гермиона грустно усмехнулась своим мыслям. На второй год войны она тоже сменила палочку. Её старая, верная подруга из виноградной лозы раскололась где-то в кровавом бою под лесами Уилтшира. Её следующая палочка была практически полной противоположностью той суровой буковой ветви, что она сейчас держала в руках. Шероховатость светлого боярышника, гладкое основание... Но и та теперь покоилась где-то во мраке поместья Лестрейнджей. Может быть, брошена в общую кучу трофеев, может, отдана кому-то из егерей, а может, и вовсе сломана пополам садистской рукой Беллатрисы.       Они с Драко были такими разными — словно две полярно противоположные палочки, выкованные для совершенно разных целей. Но их, как и эти магические артефакты, объединяло нечто глубинное, скрытое от посторонних глаз: сердцевина. Сердечная жила дракона — строптивая, могущественная, преданная и способная как на самую тёмную, так и на самую светлую магию.       Драко резко пошевелился, подтянув к себе левую руку, и во сне жалобно, почти по-детски, скривился, до скрежета сжимая зубы. Гермиона мгновенно встрепенулась. Сонливость как рукой сняло. Она покинула кресло, бесшумно приблизилась к нему и опустилась на колени прямо на жёсткий ковёр.       Она коснулась его лба. Кожа была обжигающе горячей, а светлые волосы — мокрыми, потемневшими прядями прилипшими ко лбу и вискам. Гермиона бережно, стараясь не причинить лишней боли, потянула его правое предплечье к себе. Сердце болезненно сжалось: на белоснежном бинте уже проступила жуткая красно-чёрная сукровица.       Когда она размотала повязку, картина оказалась куда мрачнее её худших ожиданий. Рука сильно опухла. Кожа вокруг Метки словно была безжалостно выжжена; она покрылась глубокими ожогами, как если бы на неё выплеснули концентрированную кислоту. Тьма боролась со светом прямо в его кровеносной системе.       Гермиона, закусив губу, принялась аккуратно очищать рану. Она достала из заранее заготовленной чаши чистый, кристальный снег, который заботливо принесла со двора, и, наложив на него мощное заклинание холода, приложила к воспалённой плоти.       Она была настолько сосредоточена на процессе исцеления, на выверенных движениях пальцев и шёпоте лечебных чар, что вовсе не заметила, как чужой, пытливый взгляд остановился на её лице.       Драко окончательно проснулся. Игнорируя терзающую предплечье боль, он молча смотрел, как отблески каминного огня отражаются на её уставшем лице, играя в прятки с тенями, мягко скользя по линиям её скул, подрагивающим ресницам и блуждая по всему её склонённому телу. В этот момент, среди запаха крови, гноя и лекарственных трав, она казалась ему божеством, сошедшим в его личный Ад.       — Ты прекрасна... — хрипло, едва слышно прошептал он.       Гермиона вздрогнула и зыркнула на него. В её покрасневших от недосыпа глазах всё ещё плескались злость, испуг и негодование.       Драко, тяжело вздохнув, накрыл своей здоровой правой рукой её напряжённую ладонь. Его пальцы были сухими и тёплыми. Мягко он забрал из её рук новый чистый бинт и, перехватив инициативу, принялся сам заматывать свою рану.       Гермиона не стала спорить. Она отступила, но не вернулась в своё безопасное кресло, а лишь бессильно осела на пол, прислонившись спиной к резной ножке стола. Драко снова не мог заставить себя посмотреть ей в глаза. А она, казалось, выпытывала каждое, даже самое малейшее его движение, стараясь выверить всю ту боль и гамму ощущений, что он сейчас скрывал под маской равнодушия. А испытывал он сейчас слишком много: стыд, вину, физическую агонию и тупую, ноющую нежность к девушке, сидящей на полу.       — Почему ты не сказал? — наконец разорвала тишину Гермиона.       Этот вопрос был настолько прост, логичен и понятен, но именно на него у Драко не было ответа, который не звучал бы как жалкое оправдание. Натянув на лицо кривую улыбку, полную невыразимой скорби, он вымученно ответил:       — А есть ли в этом хоть какая-то разница, Грейнджер?       Она медленно, словно нехотя, покачала головой, признавая его горькую правоту.       — Нет. Нету... — она сделала глубокий вдох, собираясь с духом. — Волдеморт знает, что ты жив?       Драко ощутил странное, щемящее чувство в груди. Гермиона произнесла это имя так обыденно, так мужественно и яростно. Она вовсе не боялась того, перед кем трепетал весь магический мир, включая его самого. Да и есть ли вообще в этом проклятом мире вещи, которых Гермиона Грейнджер по-настоящему боялась? Драко искренне надеялся, что ему никогда не будет суждено узнать ответ на этот вопрос.       — Вероятно, — сухо ответил он. — Метка время от времени резонирует. Иногда это похоже на зов... Возможно, он призывает меня. А возможно, это просто чёрная магия, вживлённая в мою плоть, рвётся наружу в поисках выхода. Но... ты ведь уже провела всевозможные анализы, пока я был в отключке, ведь так?       Гермиона коротко, виновато кивнула, прежде чем запустить дрожащую руку в свои непослушные, спутавшиеся волосы. Она тяжело дышала, пытаясь сдержать эмоции, а Драко просто смотрел на неё. Между ними были считаные сантиметры. Он медленно протянул свою здоровую руку и, преодолев это ничтожное расстояние, коснулся выбившейся из её пучка кудрявой пряди, мягко наматывая её на свой длинный палец.       Она встрепенулась, словно от удара током, и вопросительно, широко распахнутыми глазами уставилась на него. Этот невинный жест был слишком интимным, слишком правильным для их неправильной жизни.       Так продолжалось недолго. Гермиона, не выдержав напряжения в его взгляде, начала суетливо вставать. Драко пришлось с сожалением выпустить её шелковистый локон. Стоически сохраняя остатки своей гриффиндорской решимости, она призвала его палочку и начала торопливо собирать раскиданные бутыльки с зельями, расставляя их по местам.       — Тебе стоит лечь в спальне, — затараторила она, отвернувшись к столу. — Я наложу согревающие заклинания, там будет удобнее. Постель мягче. А после я принесу тебе что-то поесть, нужно восстановить силы...       — Гермиона... — тихо позвал он.       — С утра я отправлюсь на склон! — перебила она его, её голос зазвенел от паники. — В пещере я видела побеги магической моли. Я смогу собрать их и сделать ещё один, более сильный настой, мы попробуем и его, он должен вытянуть яд...       Она всё говорила и говорила, выстраивая словесную стену, избегая зрительного контакта. Она то поправляла подушку, то переставляла флаконы, то пыталась убрать по местам вещи, у которых в этом временном доме своего места попросту не было. Она бежала от реальности, в которой он медленно умирал на её глазах.       — Гермиона, — Драко сказал это чуть громче.       Она резко замолчала и наконец посмотрела на него. Она быстро-быстро моргала, отчаянно пытаясь унять подступившие слёзы. Драко едва заметно махнул ей рукой. Подчинившись какому-то невидимому магнетизму, она сделала неверный шаг, подходя ближе.       Её брови, казалось, вот-вот сойдутся на переносице, выражая весь тот невыносимый ужас и физическую боль, которую она испытывала за него. Она робко вложила свою холодную ладонь в его раскрытую руку.       Драко дёрнул её на себя.       В следующее мгновение она потеряла равновесие и оказалась прижата к его груди, лёжа сверху. Она тут же попыталась вырваться, упираясь руками в диван, сбивчиво крича что-то о том, что она слишком тяжёлая, что она причинит ему боль, что заденет воспалённую рану... Но Драко было абсолютно всё равно на рану. Хоть силы и покидали его тело, хоть казалось, что ледяная смерть снова дышала прямо в затылок, он со всех оставшихся сил прижимал её хрупкое тело к себе, зарываясь носом в её волосы.       — Ты никуда не пойдёшь... — прошептал он ей в макушку, и его дыхание обожгло её кожу. — Никаких пещер. Никаких склонов.       Гермиона попыталась отстраниться, чтобы заглянуть в его лицо, и её губы предательски задрожали. Вся её выдержка рассыпалась в прах. Драко нежно провёл большим пальцем по её дрожащей нижней губе, и в этот момент первая, обжигающая слеза сорвалась с её ресниц, разбившись о его ладонь.       — Я тебя никуда не отпущу, — произнёс он как непреложную клятву.       Он притянул её ближе и нежно, с отчаянной бережностью поцеловал её влажную щёку, запуская пальцы глубоко в густые волосы на её затылке, успокаивая.       Старый дом, казалось, почувствовал их потребность в покое. Узкий диван под ними вдруг издал тихий, волшебный треск. Дерево начало, словно груда мягкого песка, плавно расползаться по сторонам, чтобы через секунду увеличиться вдвое, превратившись в широкую, удобную кровать. На подлокотнике сами собой появились толстое шерстяное одеяло и две мягкие пуховые подушки.       Гермиона выдохнула, смахнула остатки слёз и, сдавшись своему бессилию и его теплу, мягко улыбнулась. Она улеглась рядом, положив голову ему на плечо, осторожно избегая перебинтованной руки. Изнеможение взяло своё: сон завлёк её быстро, погрузив в спасительную темноту.       И теперь уже Драко, превозмогая слабость и боль, не позволял себе закрыть глаза. Он смотрел в потолок, вслушиваясь в её ровное дыхание, охраняя её покой и отгоняя призраков, рыскающих во тьме за окном.       Он знал, что это ненадолго. Знал, что Волдеморт не остановится. Знал, что однажды утром она проснётся, а его уже не будет рядом — либо потому, что он уйдёт сам, чтобы не тащить её за собой в бездну, либо потому, что Тёмная Метка всё-таки доконает его. Но сейчас, в этот краткий миг передышки, он позволил себе притвориться, что всё хорошо. Что они — просто двое, идущие сквозь зимний лес. Что впереди только весна.       Где-то глубоко в доме скрипнула половица. Драко мгновенно напрягся, но это был всего лишь старый дом, уставший от мороза. Он выдохнул и перевёл взгляд на окно, за которым сгущалась тьма. Там, за пеленой метели, скрывался ответ на вопрос, который мучил их обоих: как долго они ещё смогут прятаться? И что будет, когда убежище перестанет быть убежищем?

***

      Я бы не стала говорить о сне. О душащей злости, о пагубном влиянии нас друг на друга. Я бы не стала бегать за ветром в наивной попытке его догнать. Я бы не стала падать вниз, в бездну, не стала бы прыгать вверх, пытаясь дотянуться до звёзд, и стоять ровно, не думая о земле под ногами. Я бы не стала играть с чужой мечтой и до дрожи в коленях бояться собственной лжи. Я бы не стала…       Но рядом с ним всё меняется. Я бы стала сверхновой, сжигающей саму себя. Разрывалась бы, билась, как отчаянная рыба в слишком узком, пересыхающем ручейке. Я бы вечно тонула в его взгляде. Вечно бы растворялась в нём. В этом сказочном, страшном и незыблемом плену, из которого нет пути назад.

— Запись из немыслимого дневника Гермионы Грейнджер.

      Драко нашёл её на крыше старого дома.       Там, на узких, покрытых инеем черепицах, Гермиона сидела, опасно уперевшись ногами в неровный, скользкий откос. Она смотрела на ускользающее за горизонт солнце — кроваво-красное, холодное светило, тонущее в серых тучах. Она сидела так неподвижно, не моргая, и, казалось, думала о чём-то слишком важном — о чём-то таком, что выходило за рамки их крошечного, изолированного от остального мира существования.       Он очнулся совсем недавно. Драко открыл глаза в пустой, выстуженной гостиной, среди затихающего серого пепла в камине. Паника накрыла его мгновенно, ледяной волной смыв остатки действия сонного зелья.       Драко искал её повсюду: на кухне, среди пустых кружек и остывших котлов; в узком коридоре, где сиротливо висели их мантии; в тёмном чулане, инстинктивно боясь найти там самое страшное.       Не обнаружив её ни в одном уголке дома, Драко, задыхаясь от ужаса, выбежал на улицу. Он даже не обратил внимания на то, что был в одних лишь брюках. Его босые ноги обжигал колкий, рыхлый снег, но он бежал вокруг дома, пока не заприметил длинную тень, которую отбрасывало здание. А на самом верху этой тени, на фоне темнеющего неба — её хрупкую фигуру.       С того момента, как их взгляды пересеклись, прошло не меньше вечности.       Гермиона знала, что он там стоит. Она чувствовала его пронзительный взгляд кожей. Она знала, что должна была сказать. Обязана. Но её онемевшие от холода руки не слушались, а слова — тяжёлые, как могильные камни — застряли в пересохшей глотке.       Драко грязно выругался. Схватившись побелевшими пальцами за обледенелый край водостока, он уже было собирался подтянуться и влезть на эту проклятую крышу, но Гермиона наконец отмерла и отчаянно запротестовала:       — Стой! Я сейчас спущусь!       Она быстро, почти суетливо начала слезать. Но старая черепица, покрытая тонкой коркой льда, оказалась коварной. Её нога в тяжёлом ботинке предательски поскользнулась. Гермиона с приглушённым вскриком проехала добрых полметра вниз по скату, чудом зацепившись сбитыми в кровь пальцами за торчащий край каменной трубы.       — Грейнджер! — Драко от испуга округлил глаза, его сердце пропустило удар, и он уже был готов взметнуться ей на помощь, наплевав на гравитацию и отсутствие магии в руках.       Но Гермиона, взяв волю в кулак и вернув контроль над собственным телом, ловко соскользнула с края крыши, мягко прыгая в глубокий, рыхлый сугроб. Драко тут же, в два гигантских шага преодолев расстояние между ними, грубо притянул её к себе, сжимая в объятиях так крепко, словно пытался вдавить в свои собственные рёбра.       — Мне не стоит спрашивать, что ты там делала? — его голос дрожал от адреналина и гнева, смешанного с абсолютным облегчением.       Гермиона молча покачала головой, пряча замёрзшее лицо в изгиб его горячей шеи.       Они тихо последовали обратно в дом. Гермиона, всё ещё дрожа, немедленно подошла к камину. Взмахом палочки она поддала поленья, заставляя огонь вспыхнуть с новой силой, и скинула тяжёлую, промокшую от снега мантию.       Когда она потянулась к огню, рукав её свитера задрался. Чуть выше ладони, на запястье, виднелась глубокая, рваная рана — очевидно, при падении она сильно задела острый сучок или сколотую черепицу. Кровь медленно стекала по бледной коже.       Драко, заметив это, мрачно нахмурился. Он подошёл ближе, его взгляд был прикован к кровоточащей царапине.       — Палочку... — хрипло протянул он правую руку ладонью вверх, всё ещё не отрывая взгляда от её раны.       Но реакция Гермионы оказалась непредсказуемой. Она резко отпрянула, словно ошпаренная, ещё крепче сжимая в побелевших пальцах его буковое древко. Быстрым, почти небрежным невербальным заклинанием она стянула края своей раны, останавливая кровь.       Она отходила от него всё дальше, пятясь к стене, а Драко продолжал стоять с протянутой рукой, хмурясь всё сильнее.       Секунды растягивались в патоку. И вдруг в его голову закралось леденящее душу понимание. Он посмотрел на свою пустую ладонь, затем на палочку в её руках, а затем — в её полные паники карие глаза.       Гермиона видела, как меняется его лицо. Как осознание бьёт его под дых. Она прикусила нижнюю губу до крови и отчаянно покачала головой.       — Ты знаешь... — выдохнул он, словно и не вопрос вовсе, скорее приговор её спеси.       Первый, сдавленный всхлип, сорвавшийся с её губ, ознаменовал положительный ответ. Гермиона отступила ещё на шаг, пока не упёрлась лопатками в холодную бревенчатую стену. Она попыталась закрыть лицо свободной ладонью, но вторую руку с палочкой всё так же держала наготове, прижимая к груди.       Драко сделал шаг ближе. Сейчас его болезненная бледность была не просто аристократической отличительной чертой. Она была жутким напоминанием о том, что яд Тёмной Метки всё ещё течёт в его венах и что его время стремительно на исходе.       — Гермиона... — мягко, почти умоляюще начал он.       — Не подходи! — её крик разорвал тишину комнаты.       Драко вскинул руки, демонстрируя, что безоружен, и обвёл взглядом гостиную, стараясь совладать с роем мыслей, жужжащих в черепе.       — Что это? — его голос мгновенно потерял мягкость, став низким, стальным и холодным. — Что это за барьер, Грейнджер? Как нам отсюда выбраться? И даже не смей врать, что ты не знаешь!       Его самого била крупная дрожь — то ли от холода, то ли от перенапряжения. Гермиона ответила ему лишь очередным, разрывающим душу всхлипом. Драко, скрипнув зубами, сделал ещё один, более уверенный шаг навстречу.       А она — величайшая ведьма своего поколения, плачущая, как потерянный ребёнок, — подняла его собственную палочку, целясь прямо ему в грудь. Слёзы лились по её щекам непрерывным ручьём, и она больше не пыталась мужаться.       — П-патронус, — заикаясь от рыданий, выдавила она. — Я поняла это тем утром... Когда увидела цветы под окном. Этот защитный купол, эта бесконечная зима вокруг дома... Она держится на стазисе. На холоде и отчаянии. Если от нашего... от нашего счастья зима начала отступать, значит, основу защиты сможет полностью разрушить абсолютная магия Патронуса.       Драко, казалось, перестал дышать. Он просто стоял и смотрел на то, как она громко, навзрыд плачет, перебиваясь на почти бессвязные слова, пытаясь объяснить ему приговор.       — Но я не могу его вызвать! И не стала бы! — кричала она, вытирая слёзы рукавом. — Купол рухнет. Защита падёт. И Волдеморт тут же почувствует твою Метку! Он схватит тебя!       Драко сложил в голове все переменные в одну секунду. Уравнение было пугающе простым. Да, стоит защитному куполу рухнуть — и время пойдёт на часы, а может, и на жалкие минуты. Тёмный Лорд найдёт его и сделает это быстро. И собственноручно казнит за предательство, или отдаст Нагайне, или придумает нечто гораздо, гораздо хуже.       Но весь этот липкий, тошнотворный мрак грядущих пыток мгновенно растворялся, мерк на фоне одной-единственной, кристально чистой мысли: она будет спасена. Барьер падёт, и Гермиона сможет трансгрессировать. Она вернётся к Ордену.       Она будет жить.       Смерть больше не пугала его. Пугала мысль о том, что она останется гнить в этой ловушке вместе с ним.       Драко, не мешкая ни доли секунды, кинулся ей навстречу, словно бросаясь на амбразуру. Он пытался выхватить свою палочку из её рук, чтобы самому вызвать этот проклятый серебряный свет, но Гермиона, прошедшая через пекло войны, оказалась быстрее и проворнее.       — Инкарцеро!       Воздух свистнул. Толстые, грубые волшебные верёвки вырвались из кончика палочки, мгновенно обвивая его ноги и туловище. Сила заклинания заставила Драко потерять равновесие и тяжело опуститься на колени прямо перед ней.       Верёвки впились в плоть. Он попытался дёрнуться, но путы лишь затянулись туже. Драко снизу вверх смотрел на неё — с несдерживаемой злостью, с отчаянием и дикой, первобытной болью, моля её послушаться голоса разума.       — Гермиона, — прохрипел он, пытаясь разорвать путы магией без палочки, но сил не было. — Мы оба знаем... И всегда знали, с самого первого дня, что живым мне отсюда не выбраться. Моя кровь отравлена. Моя душа сломана. Это не имеет значения! Так должно быть! Позволь мне спасти хотя бы тебя!       — Имеет! — её крик сорвался на ультразвук. — Это имеет чёртово значение!       Она задыхалась от бушующих эмоций, крича с такой силой, что, казалось, старые стёкла в окнах жалобно задребезжали.       — Ты имеешь значение, Драко! — она шагнула к нему, нависая сверху. — Ты не имеешь права меня бросить! Слышишь?! Ты не смеешь решать за меня!       Он закрыл глаза. Лишь на секунду, чтобы спрятать под веками подступающие слёзы абсолютного бессилия. Чтобы снова открыть их, посмотреть на её искажённое горем лицо и вложить в свои слова всю ту мольбу и весь тот ужас, что разрывали его грудную клетку.       — Гермиона... пожалуйста... — прошептал он, и это было похоже на молитву умирающего. — Я не смогу смотреть, как ты здесь угасаешь.       Она смотрела на него сверху вниз. В её карих глазах отражалось пламя камина и непреклонная сила воли.       — Прости меня, — прошептала она, а губы её дрогнули. — Остолбеней!       Красная вспышка ударила ему в грудь. Драко мгновенно замер, парализованный. Его тело одеревенело, мышцы сковало льдом заклятия. Единственное, что ему оставалось — это смотреть.       Смотреть, не в силах даже моргнуть, как она подходит ближе. Как её руки ходуном ходят от дрожи. Как она невербально призывает с кухонного стола заготовленный заранее флакон густого, фиолетового зелья Сна без сновидений.       Она опустилась перед ним на колени, мягко придерживая его голову, и насильно влила горькую жидкость ему в горло, заставляя рефлекторно проглотить.       Ему хотелось кричать. Хотелось разорвать голосовые связки, взывая ко всем известным богам магического и магловского миров, моля её о благоразумии, требуя позволить ему умереть ради её жизни. Но у этой чёртовой ведьмы, как и всегда, на всё был свой собственный, безумный план.       И почему-то, по какой-то извращённой, злой шутке судьбы, он снова стал его безвольной частью. Тьма зелья начала стремительно затапливать его сознание, и последним, что Драко Малфой увидел перед тем, как провалиться в абсолютное небытие, были её губы, шепчущие слова любви, которые он так боялся услышать.       Она долго сидела над его спящим телом, перебирая светлые пряди. Затем поднялась и подошла к окну. Снег за стеклом начал таять — медленно, неохотно, словно сама зима не хотела отпускать их. Гермиона знала: где-то там, за пеленой холода, уже сгущается тьма. И у неё осталось совсем немного времени, чтобы придумать, как спасти его, не разрушив себя.

***

      Всё, что происходило дальше, было не просто кошмаром. Это был абсолютный, лишающий последних крупиц разума ад, вывернутый наизнанку.       Волшебные верёвки, стягивающие его тело, уже давно спали, рассыпавшись в прах. Зелье Сна без сновидений окончательно выветрилось из его крови, переработанное бешено колотящимся сердцем. Но пробуждения не наступило. Вместо реальности Драко оказался заперт в ловушке собственного угасающего сознания.       Его мучила одна дрожащая на подкорке мысль. Он находился в странном, искажённом мире, в пугающей форме неевклидова пространства. Всё здесь было перекручено, растянуто и преломлено, словно он оказался внутри разбитого зеркала Еиналеж. Только если то зеркало показывало самые сокровенные желания, то это место транслировало первобытный ужас. Здесь было хуже — в тысячу раз страшнее и невыносимо больнее, чем под любым заклятием Круциатус.       Но сквозь какофонию боли и криков несуществующих теней пробивалась Она. Мысль о ней не покидала его ни на секунду.       Он был бы искренне, бесконечно рад умереть прямо сейчас, если бы это гарантировало, что она будет счастлива и свободна. Но в этом разорванном состоянии агонии Драко с ужасом осознавал: он не помнит, кто такая эта «она». Он забыл её имя, забыл цвет её глаз, забыл звук её голоса. Осталось лишь слепое, выжигающее внутренности стремление принести себя в жертву ради спасения призрака.       Госпожа Смерть, как ему казалось в этом бреду, уже стояла рядом. Она не пугала, а ждала его с распростёртыми объятиями, ласково кутая в холод, и небрежно бросала ему в окровавленную ладонь костяную игральную кость.       Этого маленького, жалкого проблеска разума хватило ровно на то, чтобы осознать свою капитуляцию, прежде чем он вновь, с головой, канул в топь вязкой, удушливой мглы.       Спустя несколько часов после того, как Гермиона насильно ввела его в состояние глубокого магического сна, их временное убежище начало агонизировать. Защитный купол, лишённый подпитки их надеждой, дал трещину.       Дом начал разрушаться прямо на глазах, словно время внутри него ускорилось в тысячу раз.       Признаки надвигающейся катастрофы нарастали с каждой секундой: тяжёлые дубовые балки перекрытий с оглушительным треском лопались и падали прямо им на головы, едва не задевая диван; деревянный пол, веками служивший опорой, начал стремительно иссыхать и рассыпаться в мелкую серую труху прямо под ногами Гермионы; стёкла в окнах покрылись сеткой трещин и взорвались внутрь комнаты тысячами ледяных осколков.       А снаружи, на покосившемся крыльце, происходило нечто сюрреалистичное. Огромной плотной стаей там кружили белые голуби. Они хлопали крыльями, бились в остатки оконных рам и вели себя словно стервятники или чёрные вороны, почуявшие свежую падаль. Эта зловещая, искажённая магия кричала о том, что смерть уже переступила порог.       Гермиона, не зная лучшего решения и подгоняемая чистым адреналином, сгребла в бездонную сумочку все уцелевшие зелья, бинты и остатки трав. Она наложила на бесчувственное тело Драко несколько мощнейших укрепляющих и согревающих заклинаний, подняла его в воздух чарами Левитации и, толкнув покорёженную дверь, двинулась сквозь пургу.       Её целью была та самая пещера — термальный источник высоко на склоне горы.       Метель снаружи была не просто плохой погодой. Это была стихия, разъярённая их присутствием, — хуже всех тех бурь, что они чудом здесь пережили. Ветер выл, как раненая мантикора, швыряя в лицо пригоршни ледяной крошки, срезая кожу до крови. Температура упала до критической отметки.       Но Гермиону гнал вперёд первобытный страх. А может быть, сама сущность слепой, иррациональной веры позволяла ей делать шаг за шагом сквозь эту белую стену. Она левитировала его перед собой, словно величайшую драгоценность, хотя каждое движение палочкой отдавалось жгучей болью.       Гермиона падала. Из раза в раз её ботинки скользили по обледенелому камню, скрытому под сугробами. Она разбивала колени в кровь, раздирала ладони, но тут же вскакивала, сохраняя себя как непобедимый, последний оплот стойкости. Она упрямо, шатаясь, шагала дальше. Слёзы замерзали на её щеках, превращаясь в ледяную корку, но она не обращала на это внимания.       Уже у самого входа в пещеру — узкой, неприметной расщелины между скалами — она с ужасом поняла, что не сможет спустить Драко вниз с помощью левитации. Заклятие просто рассеется, и он разобьётся о каменные ступени.       Она попыталась его разбудить. Била по щекам, тормошила, кричала прямо в ухо, но он не реагировал ни на какие её действия — ни на пронизывающий холод, ни на обжигающие чары. Одно лишь выдавало в нём ещё что-то живое: едва уловимое, мягкое дыхание. Дыхание, которое было настолько прерывистым, что, казалось, оборвётся в любой следующий момент.       — Драко! Драко, пожалуйста, открой глаза! — она кричала, перекрывая вой ветра, срывая голос.       Но ответом ей была лишь глухая тишина его комы.       Тогда у Гермионы не осталось другого выбора. Выбор сильной женщины всегда сводится к одному: делать то, что невозможно.       Сбросив чары, она подхватила его обмякшее, тяжёлое тело. Взвалив взрослого мужчину себе на спину, она глушила собственные слёзы криком злости, боли и бессилия. Она медленно, сантиметр за сантиметром, начала спускаться вниз по крутым, скользким камням во мрак пещеры. Каждый шаг был пыткой. Его вес ломал её позвоночник, его безвольно висящие руки тянули её в пропасть. Но она держала его так крепко, словно от этого зависело вращение самой планеты.       Она не знала, сколько прошло времени. Минуты растянулись в часы, часы — в вечность. Но как только они наконец оказались на дне пещеры, у скрытого термального озера, воздух резко изменился. Здесь было жарко, сыро и пахло серой и мокрой землёй.       Она смогла, теряя последние силы, уложить его на мягкий изумрудный мох, росший у самой кромки горячей воды.       Едва переводя дыхание, Гермиона тут же вытянула из кармана палочку. Она начала призывать все растущие вокруг крошечные светящиеся цветы магической Моли. Она перетирала хрупкие лепестки в своих грязных руках, смешивая их со слезами, и обкладывала этой кашицей его чернеющую, гниющую рану на предплечье.       Она плакала. Ничтожно, жалко, навзрыд, сгорбившись над его телом. Парадокс пугал её до одури: даже в этой удушающей жаре термальной пещеры его тело, казалось, стремительно остывало с каждой минутой. Жизнь по капле покидала его, и никакие цветы Моли не могли остановить этот процесс.       Вероятно, там, наверху, уже закончилась буря. Вероятно, стая безумных белых голубей снялась с руин их дома и унеслась далеко на юг. Вероятно, начал таять снег, и солнце вышло навстречу очищенному небу, приветствуя весну.       Но Гермиона Грейнджер не видела этого. Весь её мир сузился до крошечного пятна мха. Она лишь слушала его редкие, хриплые вдохи и из раза в раз, до полного истощения, колдовала над его раной. Она вливала в заклинания всю свою магию так, что её руки тряслись в судорогах, глаза слезились от лопнувших капилляров, а искусанные губы дрожали.       Усталость окончательно взяла своё. Магическое ядро Гермионы было выжжено дотла. Из последних резервных сил она наложила ещё одно, самое мощное исцеляющее заклинание, вложив в него остатки своей души.       Никакого результата. Метка продолжала расползаться чёрной паутиной по его венам.       Палочка со стуком выпала из её ослабевших пальцев на камни. Гермиона тяжело осела на мох рядом с ним. Борьба закончилась. Она смирилась с их участью.       И, признаться честно самой себе в эти последние мгновения, она никогда бы не подумала, что именно этот момент, а не что-то светлое из детства или победы в войне, смог бы стать самым сильным воспоминанием для её Патронуса. Патронуса, который она никогда не вызовет, чтобы не выдать его.       Её идеальное, кристальное воспоминание счастья выглядело так: Драко, бледный и без сознания, лежащий на мягком мху; тяжёлый, влажный воздух пещеры, пахнущий им и магией; и она, покоящаяся головой на его медленно вздымающейся груди.       Здесь не было войны. Не было Тёмного Лорда. Не было прошлого. Были только они двое. И она была готова — как только его собственное сердце остановится — поднять палочку и пустить зелёный луч Авады Кедавры себе в голову. Потому что мир без звука его бьющегося сердца больше не представлял для неё никакой ценности.       Она закрыла глаза, вслушиваясь в затухающий ритм. Раз... два... тишина.       Но она ошиблась. В своём горе и истощении она потеряла бдительность.       На крошечную, немыслимую долю секунды Драко пришёл в себя. Жар источника или её слёзы на его коже — что-то вырвало его из лап Смерти ровно на одно мгновение. И Гермиона не успела отреагировать.       Палочка, секунду назад лежавшая на камнях, уже оказалась в его ослабевшей, но всё ещё ловкой руке. Драко с огромным трудом повернул голову. Глядя на неё полуприкрытыми, мутными глазами, в которых плескалась абсолютная, жертвенная любовь, он с трудом шевельнул бескровными губами.       Он знал, что это разрушит купол. Знал, что Волдеморт придёт за ним. Но он должен был спасти её от неё самой.       — Экспекто... Патронум... — прошептал он.