Фантом и красный маг

Море на шестой день пути успокоилось, словно огромный зверь, уставший после долгой охоты. «Чёрная Чайка» скользила по сине-зелёной воде, и ветер дул ровно, без порывов, наполняя паруса ровно настолько, чтобы корабль не терял хода. Марта стояла у штурвала, её рогатые очертания вырисовывались на фоне бледного неба, и курила короткую трубку, выпуская дым через ноздри — привычка, заимствованная у людей и ставшая её собственной много лет назад. Команда занималась своими делами. Эрготианцы-матросы чинили сеть на баке, перебрасываясь шутками на своём гортанном наречии. Полуэльф с татуировкой драконьего когтя — его звали Вейлин, как выяснил Тас, задав вопрос напрямую и получив короткий, но не враждебный ответ, — драил палубу. Брон, немой минотавр, сидел на корме и точил гарпун размером с самого Таса, издавая низкое, утробное гудение, которое, как ни странно, звучало почти музыкально. Гном-механик, чьё имя оказалось Торбен, всё ещё возился в трюме и Речной Ветер, которого молчаливая компания механика устраивала больше, чем шумные разговоры остальных, помогал ему разбирать старый насос, найденный в углу. Эрик сидел на свёрнутом канате у грот-мачты, перебирая струны лютни, которую он извлёк из своего неглубокого заплечного мешка. Инструмент был старым, но был ухожен и звучал чисто и глубоко — не так, как его голос, конечно, ничто не звучало так, как его голос, но достаточно хорошо, чтобы несколько матросов приостановили работу и прислушались. Он не пел. Просто трогал струны, извлекая тихую, задумчивую мелодию без слов, которая текла, как вода за бортом, и уносилась в небо. Танис подошёл первым. Полуэльф двигался тихо, но Эрик, казалось, почувствовал его присутствие ещё до того, как тот опустился рядом на соседний бухт каната. — Красивая мелодия, — сказал Танис. — Твоя? — Из тех мест, где я вырос. — Эрик не поднял глаз от струн. — Там пели её, когда провожали рыбаков в море. Чтобы вернулись. — Они возвращались? — Иногда. Танис помолчал, глядя на горизонт, где серое небо сливалось с серой водой в единую, бесформенную массу. — Ты сказал Марте, что она должна тебе три одолжения, — произнёс он наконец. — Что ты для неё сделал? Эрик перестал играть. Его пальцы замерли на струнах, и последняя нота повисла в воздухе, прежде чем раствориться в плеске волн. — Вытащил её из драки в порту Тарсиса, — сказал он ровно. — Лет пять назад.. Танис медленно кивнул. — И второе? — Через год. Её хотели повесить за контрабанду — подставили конкуренты. Я… поговорил с нужными людьми. Не спрашивай как. — В его голосе мелькнула тень прежней, дерзкой усмешки. — Она вышла через три дня. — Третье было через два года после второго, — Эрик замолчал, глядя, как пальцы сами собой касаются струн, но не извлекают звука. — У неё была сестра. Младшая. Она связалась с культом, который поклонялся чему-то глубокому в море. Танис почувствовал, как воздух стал тяжелее. Или ему только показалось? — Марта узнала об этом, когда было уже поздно. Сестра принесла себя в жертву, но существо не отпустило её дух. Она... Тянула Марту вниз каждую ночь. Во снах, а потом и наяву. Корабль начинал тонуть в штиль, понимаешь? Вода поднималась по трюму, хотя не было ни пробоины, ни дождя. Эрик наконец поднял глаза. В них не было прежней лёгкости — только усталость. — Я спел колыбельную. — Он криво улыбнулся. — Сестра услышала. И отпустила Марту. Ушла туда, куда должна была уйти в тот первый раз. С тех пор Марта спит спокойно, но просит меня не петь. Особенно эту. Танис хмыкнул понимающе. Эрик не ответил. Он снова тронул струны, и мелодия вернулась — на этот раз чуть быстрее, чуть светлее, словно в сером небе появился просвет. Они сидели так некоторое время — полуэльф, привыкший нести бремя лидера, и человек в маске, который почему-то не вызывал у Таниса того инстинктивного недоверия, какое вызывали большинство незнакомцев. Может, дело было в том, как он смотрел — прямо, не отводя глаз, хотя и прятал лицо. А может, в том, что Танис слишком хорошо знал, каково это — быть чужим везде, куда бы ты ни пришёл. С кормы донёсся громкий, раскатистый смех. Оба повернули головы. Карамон стоял на палубе и держал в руках толстый канат, который Брон, немой минотавр, пытался вырвать у него. Вокруг собралось несколько матросов, включая обоих эрготианцев, и они подбадривали то одного, то другого выкриками и хлопками. — Давай, здоровяк! — кричал один из эрготианцев Карамону. — Покажи ему, на что способны люди! Канат скрипел. Карамон, красный от натуги, упирался ногами в палубу, но Брон медленно, неумолимо перетягивал его. Ещё дюйм. Ещё. Гигант-воин рыкнул, напрягся из последних сил — и канат вырвался из его рук с такой силой, что он опрокинулся на спину, а Брон, потеряв равновесие, рухнул на палубу, сотрясая весь корабль. На секунду повисла тишина. Потом оба — и человек, и минотавр — расхохотались. Брон издал тот самый утробный, рокочущий звук, который был его смехом, и хлопнул Карамона по плечу лапищей размером с обеденную тарелку. Карамон, всё ещё лёжа на спине, улыбался во весь рот. — Ты силён, — выдохнул он. — Очень силён. Давно меня так не кидали. Матросы засвистели, заулюлюкали. Кто-то бросил Брону флягу с элем — он поймал её одной рукой, отсалютовал Карамону и сделал глоток. Эрик наблюдал за этой сценой с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Карамон — сказал Танис, проследив его взгляд, — умеет находить общий язык с кем угодно. — Это заметно. — Эрик отложил лютню и потянулся, разминая плечи. — Он похож на большого пса. Всех любит, всем рад, и все почему-то рады ему в ответ. — Не все. Рейстлин, например, не всегда. — Рейстлин — конечно особый случай. Но я заметил, что даже он… при всей своей колючести… не отталкивает брата по-настоящему. Танис не нашёлся, что ответить. Он слишком хорошо знал обоих братьев, чтобы спорить. Но как этому человеку удавалось так хорошо читать людей с которыми он был знаком намного меньше самого Таниса? — Пойду, посмотрю, что там Флинт с Тасом затеяли, — сказал он вместо этого, поднимаясь. — Уже полчаса тишины. Это подозрительно. Эрик последовал за ним. Они нашли Флинта и Таса на нижней палубе, возле камбуза. Вернее, сначала они услышали возмущённый голос гнома, доносившийся из-за переборки: — …Я сказал — нет! Не трогай! Положи на место! Это не игрушка! — Но Флинт, это же просто старая монета! Я только хотел посмотреть, правда ли она из Истара, потому что если да, то она стоит целое состояние, и мы могли бы… — Она не из Истара! Она из моего кармана, куда я её положил двадцать лет назад, и если ты её не вернёшь, я… Танис и Эрик завернули за угол. Флинт стоял, уперев руки в бока, и сверлил взглядом Таса, который держал в руках потёртую серебряную монету с таким видом, словно это было величайшее сокровище Кринна. Рядом, прислонившись к переборке, стоял Стурм и наблюдал за происходящим со стоическим выражением лица. — Она и правда из Истара? — спросил Эрик, подходя ближе. Флинт резко обернулся, готовый рявкнуть, но увидел, кто спрашивает, и осёкся. — Ну… — пробурчал он. — Может, и из Истара. Отец говорил, что её привёз мой прадед. Но это не значит, что каждый кендер должен её лапать! — Можно взглянуть? — Эрик протянул руку. Флинт поколебался, потом кивнул. Тас с явной неохотой отдал монету барду. Эрик повертел её в пальцах, поднёс к свету масляной лампы, прищурился. — Истарская чеканка, — сказал он наконец. — Серебро высокой пробы. Символ Короля-Жреца на реверсе. Таких сейчас мало. Большинство переплавили после Катаклизма. Флинт посмотрел на него с удивлением. — Ты разбираешься в монетах? — Я много в чём разбираюсь — Эрик вернул монету гному, а не кендеру, и Тас разочарованно вздохнул. — Уличный артист, который не умеет отличать фальшивку от настоящей монеты, долго не протянет. Меня пытались обмануть достаточно раз. Флинт хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Он спрятал монету в потайной карман — Тас проследил за движением с тоской охотника, упустившего добычу, — и скрестил руки на груди. *** Рейстлин стоял в тени у входа в трюм, прислонившись плечом к промасленной деревянной переборке. Он не подслушивал. По крайней мере, не намеренно. Просто сквозняк, гулявший по нижней палубе, принёс обрывки разговора сверху — голос Таниса и того, в маске, — а магу достаточно было услышать всего несколько слов. «…спел колыбельную. Сестра услышала…» «…Марта спит спокойно…» Рейстлин замер. Его пальцы, лежавшие на навершии посоха с драконьей лапой, сжались сильнее. Он знал, что такое пленённые души. Он знал, что существа, которым поклоняются такие вот культы, не отпускают своих жертв просто так. Ни за колыбельную. Ни за самую красивую мелодию в мире. Значит, в этой мелодии было нечто большее. Он тихо, почти бесшумно, отступил дальше в тень, когда Танис и Эрик направились к камбузу, где уже слышались возмущённые крики Флинта. Рейстлин не пошёл за ними. Вместо этого он поднялся наверх, выбрал место у фальшборта, откуда хорошо просматривалась вся палуба, и принялся наблюдать. Эрик. Человек. Никакого жезла, никакого посоха, никаких амулетов или колец, которые выдавали бы принадлежность к магии. Одежда — удобная для путешествий, но никак не мантия мага. Ни мешочков с компонентами, ни свитков заклинаний. Ни одного знака лож. Ни белой, ни красной, ни чёрной. Рейстлин стиснул зубы. Он изучил информацию про три магических Ордена так, как другие изучают молитвы. И он знал: без лун, без союза с Солинари, Лунитари или Нуитари — нет магии. Только фокусы. Только жалкое подобие того, что делал он сам. Но душу, пленённую морским чудовищем не освободить фокусами. Это можно сделать только настоящей силой. «Драконы», — подумал Рейстлин, и эта мысль обожгла его, как огонь. Драконы творили магию вне лун. Их колдовство было древнее, оно не подчинялось законам, которые выучил он. И до этого мгновения Рейстлин считал, что такая магия доступна только им. А теперь перед ним ходил по палубе человек который песней упокоил душу. Не заклинанием. Не ритуалом. Песней. Дилетант, — подумал маг с горечью. — Он даже не понимает, что сделал. Но именно это делало Эрика опасным и бесценным одновременно. Он не понимал. Он действовал интуитивно, на грани, возможно, даже не осознавая, что коснулся той самой силы, о которой Рейстлин читал в запретных свитках и которую считал утерянной или недоступной человеку. Рейстлин провёл языком по тонким губам. В его золотых глазах зажёгся тот холодный, цепкий огонь, который Танис научился распознавать слишком хорошо — интерес мага к тому, что он хотел бы назвать своим. «Я должен понять, как это работает.» — решил Рейстлин. — «И если этот уличный певец носит в себе ключ к магии вне лун… Это знание станет моим.» *** Рейстлин подождал до вечера. Не потому, что ему нужно было время, чтобы собраться с мыслями — его мысли всегда были собраны, выстроены в идеальном порядке, как свитки в библиотеке Вайрета (по крайней мере так хотелось думать ему самому). Просто днём на палубе было слишком много людей. Слишком много глаз, которые могли заметить его интерес к Эрику. Слишком много ушей, которые могли услышать то, что не предназначалось для них. Вечер пришёл быстро — в этих широтах сумерки были короткими, словно море торопилось проглотить солнце. Команда разбрелась по своим местам. Марта ушла в капитанскую каюту, прихватив с собой бутылку рома. Матросы спали или играли в кости в трюме. Стурм стоял на вахте у бизань-мачты, но Рейстлин знал, что рыцарь не станет вмешиваться в чужой разговор — это было не в его правилах. Эрик сидел на носу, свесив ноги за борт. В темноте его чёрная одежда сливалась с водой, и только маска выделялась бледным пятном. Он смотрел на звёзды, которых в открытом море было куда больше, чем над Тарсисом. Рейстлин двинулся к нему. Он не пытался ступать бесшумно — посох выдал бы его в любом случае, — но он двигался медленно, давая Эрику время заметить его приближение. Это была психологическая уловка: загнанный в угол зверь становится непредсказуемым, но зверь, который видит, что угол достаточно велик, может остаться спокойным. Эрик не обернулся. Но его плечи чуть напряглись — неуловимое движение, которое Рейстлин заметил только потому, что наблюдал. — Ты занят? — спросил маг, останавливаясь в трёх шагах. — Смотрю на звёзды, — ответил Эрик, не поворачивая головы. — Это занятие, которое трудно назвать срочным. — Тогда я составлю тебе компанию. Рейстлин опустился на палубу — не рядом с Эриком, но достаточно близко, чтобы говорить, не повышая голоса. Он поставил посох вертикально, уперев в доски, и положил на него сложенные тонкие руки. Эрик наконец повернул голову. В прорези маски блеснул ответный янтарный блеск. — Ты пришёл не ради компании, Маджере. — Верно. — Рейстлин не стал отрицать. — Я хочу задать тебе вопрос. — Всего один? — Первый из многих. Если ты позволишь. Эрик помолчал. Потом откинулся назад, опираясь на руки, и скрестил лодыжки — поза расслабленная, почти вызывающая, но Рейстлин видел, как напряжены его пальцы, вцепившиеся в доски палубы. — Спрашивай. — Ты рассказал Танису историю о том, как помог капитану Марте. — Рейстлин произнёс это ровно, без интонации, как человек, констатирующий факт. — Ты сказал, что спел колыбельную, и дух сестры отпустил её. Это правда? Эрик смотрел на него несколько секунд. Потом коротко кивнул. — Всё так. — Тогда объясни мне, — Рейстлин чуть наклонил голову, и песочные часы в его зрачках, казалось, замерли, — как ты это сделал. Эрик моргнул. — Я спел колыбельную. Я же сказал. — Ты спел колыбельную, — медленно повторил Рейстлин, — и пленённый дух, которого удерживало могущественное существо просто услышал и отпустил. Ты понимаешь, насколько это абсурдно звучит? — Понимаю. — В голосе Эрика не было обиды — только усталая, горькая усмешка. — Поэтому я никому об этом не рассказывал, пока Танис не спросил напрямую. И поэтому Марта просит меня не петь. — Она боится тебя? — Она боится того, что я могу сделать, не понимая как. Как и я сам. Тишина повисла между ними, плотная и тяжёлая, как влажный воздух перед грозой. Рейстлин обдумывал услышанное. «Не понимая как». Значит, он не врёт. Или врёт настолько искусно, что даже Рейстлин этого не заметил, что маловероятно. — Ты знаешь, что в тебе есть магия? — спросил Рейстлин, открывая глаза. Эрик замер. — Что? — выдохнул он. — Магия, — повторил Рейстлин терпеливо, как учитель, объясняющий прописные истины нерадивому ученику. — Не фокусы. Не ловкость рук. Настоящая магия. Она в тебе есть. Она была там, когда ты пел для Марты. Ты просто не знаешь, как ей пользоваться. Эрик медленно сел прямее. Его руки, всё ещё лежавшие на палубе, чуть дрожали — или Рейстлину только показалось? — Ты ошибаешься, — сказал певец, но в его голосе не было уверенности. — Я не маг. У меня нет посоха, нет книг, я никогда... — Магия не всегда приходит через книги, — перебил Рейстлин. — Некоторые рождаются с ней. Некоторые... — он сделал паузу, — получают её в дар от существ, которых называют демонами. Эрик резко повернул голову, и в его глазах мелькнуло возмущение. — Ты хочешь сказать, что я продал душу?! — Я хочу сказать, — Рейстлин подался вперёд, — что ты совершил акт магии, не имея ни подготовки, ни инструментов, ни даже понимания того, что делаешь. Это невозможно. Но ты это сделал. И я хочу понять — как. Он помолчал, давая словам осесть. — Я хочу изучить тебя. Эрик смотрел на него долго. Так долго, что Рейстлин начал считать удары собственного сердца — оно стучало в ушах выдвая его напряжение. — Изучить, — повторил наконец певец. — Как лабораторную крысу? — Как феномен, — поправил Рейстлин. — Как источник знания. — Он чуть склонил голову, и в его голосе появилась едва уловимая нотка, которую можно было бы назвать честностью. — Я не собираюсь тебя резать или травить ядами. Мне достаточно будет наблюдать за тобой, задавать вопросы, возможно, просить тебя попробовать некоторые... упражнения. — Звучит как договор. — Это и есть договор. Ты даёшь мне доступ к своему феномену — я даю тебе... — Рейстлин сделал паузу, — что ты хочешь? Эрик усмехнулся — коротко, беззвучно, только уголки губ изогнулись под маской. — Ты думаешь, меня можно купить? — Я думаю, у каждого есть цена. Не обязательно золото. Иногда — знания. Эрик замолчал. Его пальцы перебирали край маски — нервный жест. — Научи меня, — сказал он наконец. — Чему? — Арканной магии. Той, которой владеешь ты. Рейстлин замер. Не внешне — внешне он оставался абсолютно спокойным, даже расслабленным, — но внутри что-то щёлкнуло, как механизм, который повернулся не в ту сторону. Эрик смотрел прямо на него, и в его янтарных глазах горел огонь, который Рейстлин слишком хорошо узнавал — потому что тот же огонь горел в нём самом. — Ты хочешь изучать меня. Хорошо. Я согласен. Но я хочу изучать твою магию в ответ. Обмен знаниями. Равноправный. — Равноправный? — Рейстлин позволил себе тонкую, ядовитую усмешку. — Ты — уличный фокусник, который случайно спел колыбельную для призрака. Я — маг, прошедший Испытание Высшего Волшебства. О каком равенстве может идти речь? — О равенстве исследователей, — не сдавался Эрик. — Ты не знаешь, как работает моя магия. Я не знаю, как работает твоя. Если мы объединим усилия — возможно, оба узнаем что-то новое. Или ты боишься, что я украду твои секреты? — Я не боюсь ничего, — отрезал Рейстлин. — Тогда докажи. Тишина. Волны били в борт. Где-то внизу Карамон громко зевнул. Чайка прокричала что-то над мачтой и улетела в темноту. Рейстлин думал. Он думал о том, что этот наглец прав — по крайней мере, в одном. Он не знал, как работает магия Эрика. И если этот человек носит в себе ключ к колдовству вне лун — а Рейстлин был почти уверен, что так оно и есть, — то терять его было бы непростительной глупостью. С другой стороны, учить его арканной магии... Это было рискованно. Не потому, что Эрик мог стать опасным — Рейстлин сомневался, что тот сможет освоить даже простейшее заклинание без многолетней подготовки. А потому, что это отнимало время. Время, которого у мага было не так много, как хотелось бы. Но... Он взвешивал варианты, размышляя о преимуществах и недостатках каждого из них. Далеко в небе плыли луны, знаменуя наступление ночи. И Эрик, дерзкий, да, но, безусловно, терпеливый, ждал. Пока, наконец, Райстлин не заговорил. — Равноправный обмен знаниям, — задумчиво произнес он, иронично улыбаясь. — Мое изучение твоего дара в обмен на твои уроки моей магии. — Верно. — Хорошо. Я принимаю твоё предложение. Эрик выдохнул — кажется, он всё это время не дышал, сам того не замечая. Его золотые глаза блеснули в прорези маски, и в них промелькнуло что-то среднее между торжеством и облегчением. Но он быстро взял себя в руки и снова стал тем же дерзким, уверенным артистом, каким был в таверне. — Тогда скрепим сделку, — сказал он, поднимаясь на ноги с той же бесшумной кошачьей грацией. — У меня нет бумаги, чтобы составить письменный договор, — заметил Рейстлин, не двигаясь с места. — Я не о бумаге. — Эрик протянул ему ладонь — Поклянись магической клятвой. Такую невозможно нарушить. Рейстлин медленно поднял голову. Его золотые глаза уставились на предложенную ладонь так, словно она была ядовитой змеёй. — Ты понимаешь, о чём просишь? — произнёс он тихо. — Магическая клятва связывает не просто словом. Она связывает суть. Если один из нас нарушит условия… — …то поплатится магией или жизнью. — закончил Эрик, не опуская руки. — Я знаю. Я читал об этом. — Ты читал о магических клятвах, но не знал, что в тебе есть магия? — Я читал много о чём, что не относил к себе. Так мы заключаем сделку или нет, Маджере? Рейстлин смотрел на него. Ветер с моря трепал его длинные белые волосы, бросал пряди на лицо, но он не отводил взгляда. Этот человек — этот непонятный, невозможный человек — предлагал связать их магией. Сам. Добровольно. Без страха. «Глупец,» — подумал Рейстлин. — «Или храбрец. Что, впрочем, часто одно и то же». Он поднялся, опираясь на посох. Его движение было куда менее грациозным, чем у Эрика — тело мага, ослабленное проклятием, слушалось его через силу, — но в нём было столько же достоинства, сколько в движении короля, поднимающегося с трона. — Условия, — сказал Рейстлин, и его голос прозвучал как удар колокола — тихий, но далеко разносящийся. — Ты позволяешь мне изучать природу твоей силы. Я учу тебя арканной магии. Мы не используем полученные друг от друга знания во вред друг другу — ни прямо, ни косвенно. — И ты не рассказываешь никому о том, что узнаешь о моей магии, пока я сам не разрешу, — добавил Эрик. — А я не рассказываю никому о том, чему ты меня научишь, пока ты сам не позволишь. Рейстлин поднял бровь, но переложил посох в левую руку и протянул правую. Его ладонь — костлявая, с золотистой кожей, натянутой на кости словно на каркас, — легла на ладонь певца. Тонкие пальцы сомкнулись. Рейстлин почувствовал, как слегка дрожит рука Эрика — нет, не от страха, от какого-то напряжённого, радостного предвкушения. — Я клянусь магией. — произнёс Эрик. — Я клянусь магией. — отозвался Рейстлин. И магия откликнулась. Сначала — теплом. Потом — светом, который родился где-то в точке соприкосновения их пальцев и потёк вверх, по запястьям, к локтям, к плечам — к сердцу. Рейстлин ожидал боли. Он всегда ожидал боли — она стала его единственной постоянной спутницей, вернее любой другой. Магические клятвы требовали платы, и плата эта редко была приятной. Он приготовился к тому, что его тело пронзит раскалённая иглы, но... Вместо этого он почувствовал гармонию. Магия Эрика хлынула навстречу его собственной, похожей на раскалённый метало как тёмная, прохладная вода. Остужая, но не гася. Ровно настолько, чтобы металл не разрушил сам себя. Солнечная ярость Рейстлина — слепящая, неистовая — встретилась с ночной гладью чужой души. И ночь приняла жар, обвила его, как река обвивает скалу, и потекла дальше, унося с собой лишнее пламя, оставляя только то, что нужно. Он не знал, сколько это длилось — секунду или вечность. Время растеклось, потеряло смысл, как всегда бывает в моменты истинного соприкосновения с силой. Он чувствовал Эрика, а Эрик его. «Ты тоже одинок», — подумал Рейстлин. И не понял, была ли это его мысль или Эрика. А потом свет погас. Магия отпустила их обоих — резко, как отпускает натянутая тетива. Рейстлин почувствовал, как его рука разжалась сама собой, как пальцы Эрика скользнули по его ладони, оставляя ощущение прохлады там, где только что горел огонь. Бард отступил на шаг. Его дышало тяжело, грудь вздымалась под чёрной тканью, а золотые глаза в прорези маски были огромными и тёмными, как небо перед бурей. — Что... — прошептал он. — Что это было? Рейстлин стоял, всё ещё ощущая чужое присутствие в своей крови, в своих венах — прохладное, текучее, чужеродное и одновременно пугающе естественное. Словно магия Эрика была ключом, а его собственная — замком, который наконец-то щёлкнул, открывая дверь туда, куда Рейстлин боялся заглядывать. Эта мысль была опасной. Рейстлин отшвырнул её, как швыряют ядовитую змею, но она уже успела укусить — яд расползался по венам, смешиваясь с чужеродной прохладой, оставшейся после клятвы. — Это была магия, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Магия клятвы. Она связала нас. Теперь, если один из нас предаст другого... — Я помню условия, — перебил Эрик. Он всё ещё тяжело дышал, но его голос окреп, в нём снова зазвучала прежняя уверенность. — Вопрос был не о том. Вопрос был о том, что ещё это было. Ты чувствовал? Рейстлин промолчал. Конечно, он чувствовал. Как можно было не чувствовать? Магия Эрика — тёмная, прохладная, текучая — коснулась его собственной и не ошатнулась, не обожглась. Она приняла его пламя. Это было... сокровенно. Рейстлин ненавидел это слово. Оно пахло сентиментальностью и слабостью, двумя вещами, которые он презирал больше всего на свете. Но другое слово страшило его ещё сильнее. Магическая клятва всегда требовала близости — но той формальной, деловой близости, когда две силы просто подтверждают договор, не смешиваясь. Здесь же произошло нечто иное. Что-то, чего Рейстлин не ожидал. И это его пугало. Эрик внимательно наблюдал за ним, ожидая ответа. Видя эмоции — пусть и мимолетные — мелькавшие на его лице в мгновениях перед тем, как Рейстлин оттолкнул их. Как связь их магии повлияла на него глубже, чем он мог когда-либо признать. — Всего несколько секунд, — задумчиво произнес бард, — и уже нечто новое для нас обоих. Рейстлин крепче сжал свой посох. Тихо посмеиваясь, Эрик вернулся на свое место, снова устремив взгляд на звезды, словно они и не разговаривали. Но легкая улыбка играла на его губах под маской, и в его позе появилась приятная легкость. Рейстлин отвернулся, намереваясь вернуться в свою каюту, чтобы отдохнуть, хотя бы ненадолго. Однако, когда он это сделал, он увидел Стурма, все еще стоящего рядом с грот-мачтой и наблюдающего за ним. Их взгляды встретились на долгое мгновение. Выражение лица рыцаря было, как всегда, каменным, не выдавая ни страха, ни подозрения по поводу заключенной сделки. Рейстлин сжал губы в тонкую линию, заметив его пристальный взгляд. Стурм первым отвёл взгляд, переключив внимание на барда на носу корабля. И Рейстлин вернулся в свою каюту; единственными звуками были шум воды, ветер и отдалённый разговор экипажа в других частях корабля.