little bunny

Просыпаться было больно. Сознание возвращалось медленно, болезненно. В глаза ударил свет. Слишком яркий, режущий глаза даже сквозь сомкнутые веки. На кухне гудел холодильник, за окном шуршали шины по замёрзшему асфальту, а в висках пульсировала тупая, ноющая боль. Хонджун застонал и попытался перевернуться на бок. Движение отозвалось новой волной боли в затылке, и он замер на полпути, уткнувшись носом в подушку. Пахло несвежей тканью, вчерашним перегаром. Во рту было мерзко, сухо, будто он жевал песок. Горло саднило то ли от криков на танцполе, то ли от слёз на заднем дворе, он не помнил точно, да и не хотел вспоминать. Юноша осторожно приоткрыл один глаз, в комнате было светло, кто-то слегка раздвинул шторы и в щель пробивался холодный декабрьский свет. Хон зажмурился и натянул одеяло на голову. Тело ломило не столько от похмелья, как от напряжения последних дней. Он чувствовал себя тяжёлым, выпотрошенным и пустым. Шея болела. Ким машинально коснулся её пальцами, забыв про засосы. Вчера он даже не потрудился замазать их. И сейчас они отзывались тупой, ноющей болью при каждом прикосновении. Как ужасное напоминание того, кем он стал. Хонджун сжал пальцы в кулак и убрал руку. Он не хотел думать о вчерашнем. Не хотел вспоминать ни успех на сцене, ни девушку, ни её губы, ни то, как вместо неё он увидел совершенно другое лицо. Не хотел, но мысли сами лезли в голову, забивая собой все свободное пространство вокруг. Юноша снова застонал. В горле пересохло до такой степени, что язык прилипал к нёбу. Хотелось пить, хотелось курить, хотелось, чтобы вчерашнего поцелуя с девушкой никогда не было. Потому что именно это дало окончательную трещину в сознании Кима. — Очнулся, звезда? — раздался голос откуда-то сбоку. Хон вздрогнул, и тут же пожалел об этом, зажмурился, голову прострелило новой волной боли. Он приоткрыл один глаз и увидел Минги. Тот сидел на его компьютерном стуле и смотрел на друга, подперев щёку кулаком. Выглядел Минги почти так же паршиво, как Джун себя чувствовал: помятая футболка, тёмные круги под глазами, волосы торчали во все стороны. Видимо, ночевал у него. В сознание начали приходить все ярче воспоминания прошлой ночи: Телефон завибрировал в кармане джинс, когда Минги уже собирался подниматься обратно на второй этаж. Он достал его и глянул на экран, ожидая очередной гифки или сообщения из их общего чата, но увидел другое: «Забери меня» «Задний двор» «Пжлст» — Твою мать... — пробормотал Ги, отставляя стакан с безалкогольным пивом в руке на ближайшей поверхности и, вылетая на задний двор, прихватил куртку Хонджуна. На заднем дворе было холодно и мерзко. Снег почти перестал идти, под ногами хлюпала грязь с растаявшим льдом. Хонджун сидел прямо на асфальте, привалившись спиной к стене, и выглядел так непривычно паршиво, что Минги на секунду замер. Без куртки, рубашка прилипла к телу, рыжие волосы закрывали лицо, но даже сквозь них было видно, что он плакал. Телефон валялся рядом, чуть не сползая в лужу. — Ебать, — выдохнул Сон, подходя ближе, спускаясь на корточки перед другом, — Ты вообще нормальный? Без куртки, на асфальте... Ты хочешь в больницу загреметь?! Хон наконец-то поднял голову. Глаза красные, нос опухший, по щекам всё ещё текли мокрые полосы. Юноша зашмыгал носом, складывая брови домиком. Он посмотрел на Минги мутным, пьяным взглядом и вдруг зашептал: — Я не специально... я не хотел... это всё он... Минги нахмурился. Взял его куртку, которую до сих пор держал в руках, и накинул на его плечи. — Кто – он? Ты о чём вообще? — скептически фыркнул Ги, подумывая, не накурился ли тот чем. — Пак... Сонхва... — Хон всхлипнул и уткнулся лбом в колени, — Я поцеловал её, а видел его... понимаешь? Её целовал, а в голове – он! Какого хера, Ги?! Какого хера со мной это происходит... — с придыханиями бубнел он. Минги замер. Он сидел на корточках перед своим другом и не мог поверить в услышанное. В голове быстро сложились кусочки: гардеробная, засосы, странное поведение Кима в столовой... Сонхва. Вот оно что. Ги смотрел на пьяного, разбитого Кима и чувствовал, как внутри все сжимается. Хонджун, его лучший друг, который всегда был шумным, весёлым, самоуверенным, сейчас сидел на мокром асфальте и рыдал, потому что не мог принять то, что с ним происходит. Потому что это противоречило всему, чему его учили. И от этого Минги стало по-настоящему страшно. Потому что он знал это чувство. Знал слишком хорошо... Знал, каково это, когда кто-то не выходит из головы, когда ты не можешь перестать думать, когда одно его присутствие переворачивает всё внутри. Знал, но пока не мог сказать об этом вслух ни себе, ни Хонджуну. Хонджун прикрыл глаза и выдохнул. Он помнил. Вчера юноша был в слишком уязвимом положении и позволил себе проболтать другу всё, что у него на душе. По крайней мере то, на что был способен его язык. Ким завёл руку в волосы и протяжно простонал от ощущения боли в теле. Он сел и посмотрел на себя в зеркало, растрёпанный, вялый, с красными отметинами на шее, которые понемногу начали сходить, кажется, ещё два дня и ничего не останется. Хон сглотнул, повернул голову на друга, скрывать уже было нечего. Минги все ещё сидел на стуле и пристально смотрел на него, будто бы хотел считать о чем он думает, что чувствует. Получив ответный взгляд он отвернулся, вздыхая. — Круто ты вчера сет отыграл, а потом устроил цирк на заднем дворе, надеюсь, тебе полегчало, — в голосе послышалась несвойственная обида, возможно, даже нелепая в этой ситуации. Хонджун моргнул, отвёл взгляд в сторону, стало стыдно. — Ги... — Заткнись, — шикнул Сон, поднимая ладонь, вопрошая тишину. Ким поджал губы, начал сжимать и расжимать пальцы. Минги сердился на него? За что именно? За то, что он чувствует? Он прикусил губу, которая и так была нещадно обкусана из-за накатившегося стресса. —Помнишь, на втором курсе ты один полез на старших? — вдруг спросил Ги, нарушая тишину. Хонджун приоткрыл губы, вопрос был неожиданным. Он медленно кивнул, смотря на друга. — Ты тогда пришёл ко мне с разбитым лицом, а я на тебя наорал. Не потому что ты подрался, а потому что ты мне не сказал, не позвал. Надо же было попереться одному против троих, хотя мог просто написать мне. Я бы сразу прибежал. Минги помолчал, потом добавил тише: — Вот и сейчас то же самое, ты опять попёрся один, а я опять узнаю постфактум. Когда вижу тебя в слезах на асфальте, бормочущего пьяный бред, — Минги поднял на него взгляд, наполненный обидой и сожалением, — Почему ты мне не сказал, Хон? Почему ты решил, что я не должен об этом знать? Хонджун молчал. Слова Минги повисли в воздухе, и от них нельзя было спрятаться. «Почему ты решил, что я не должен об этом знать?» Хон не знал ответа. Вернее, знал, но не хотел даже допускать этих мыслей, легче молчать, делать вид, что все в порядке. Ответ был стыдным, жалким, до тошноты противным. Он боялся. Боялся, что Минги отвернётся, что он скривится, скажет что-то вроде: «ну ты даёшь, конечно...», и в их дружбе появится трещина, которая испортит всё, что они строили годами. Боялся, что в его глазах он перестанет быть тем парнем, которым был: шумным, дерзким, весёлым, любящим таскаться по клубам и кадрить девчонок. Юноша сидел на кровати, сгорбившись, свесив руки между колен, и смотрел в одну складку на одеяле, лишь бы не поднимать глаза на Минги. Пальцы сами собой теребили край ткани, скручивая и раскручивая. Он чувствовал, как в груди давит от не высказанных слов. — Я не знал, как сказать, — выдавил он наконец, голос прозвучал глухо, — Я до сих пор не знаю, сам не понимаю, что со мной. Минги выдохнул и откинулся на спинку стула. Его взгляд скользнул по лицу Хонджуна, бледному, с тёмными кругами под глазами. Остановился на засосах, которые виднелись над воротником футболки. Ничего не сказал, просто отвёл взгляд. — Ты хоть понимаешь, что я не осуждаю тебя? — спросил он осторожно, — Вчера, за рулём я ни разу не подумал о том, что ты какой-то не такой. Я подумал другое: «Почему он мне не сказал? Почему он думает, что я его брошу?» Хонджун сглотнул, в горле встал ком размером с кулак. — Потому что... — начал Ким и сжал губы, глубоко выдохнул, собираясь, — Потому что я сам себя осуждаю. Я не знаю, как это прекратить, я... Он не договорил, по привычке прикусил кончик языка и лёг обратно на спину, вздыхая. Минги слушал, не перебивая, отвёл взгляд в пол. — Я не понаслышке знаю, каково это, носить в себе то, о чём страшно рассказать. Бояться, что от тебя отвернутся. Думать, что ты какой-то не такой, — тихо произнес Сон, будто боялся сказать лишнего. Хон приподнялся на локтях, поднял взгляд. Что-то в голосе Минги заставило его замереть. Тот не смотрел на него, всё ещё буравил взглядом пол. — Ты о чём? — осторожно спросил Джун, не надавливая. Минги моргнул, замолк. Встряхнул головой, рассыпая белые прядки, будто отгоняя мысли, и привычно хмыкнул: — О том, что ты придурок, и о том, что я рядом. Что ещё тебе нужно знать? — с нервной улыбкой произнес юноша. Хонджун фыркнул, тяжело выдохнул, выпускал из себя остатки напряжения, которое копилось последние дни. Плечи расслабились, пальцы наконец перестали терзать край одеяла. Минги кивнул сам себе, видимо, что-то для себя решил. Хлопнул ладонями по коленям и резво поднялся со стула. — Так, — сказал он тоном, не терпящим возражений, — Вставай, мы сейчас идём на кухню. Я делаю кофе, ты достаёшь булки, которые мисс Джиён тебе сунула ещё вчера днём и ты мне всё рассказываешь. — Что – всё? — строил из себя дурачка Хон. — Всё, — отрезал Минги, — Что случилось на вечеринке, вчера, что у тебя в голове. Я устал собирать пазл по кусочкам из твоего пьяного бреда. И, если что, я уладил твою пропажу вчера, сказал срочно отъехать нужно, — по-будничному сказал он, уже исчезая в коридоре. Ким помедлил, но поднялся с постели. Движение отозвалось болью в затылке и противной слабостью в коленях, кажется, отсидел вчера у стены. Голова всё ещё гудела, похмелье никуда не делось, оно просто отошло на второй план. Спорить не было сил, да и желания, если честно. Минги был прав, он и правда устал. Устал тащить это в одиночку, существовать с мыслью «только бы никто не узнал», врать друзьям, себе, всем. Юноша сделал шаг к двери, потом ещё один. Тело слушалось плохо, но Минги уже гремел чашками на кухне, и этот звук был таким домашним, что и заново дышать захотелось. Хон обхватил себя рукой за плечо от небольшого холода без одеяла и поплёлся на кухню. В груди странно смешивались два чувства: облегчение и страх. Облегчение, потому что скрывать больше нечего, страх, потому что сейчас придётся всё проговорить вслух. На кухне было холоднее, чем в комнате. Минги, кажется, не обращал на это внимания, просто щёлкнул кнопкой чайника и достал две кружки. Джун сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел, как растворимый кофе нехотя размешивается в кипятке, оставляя на поверхности мелкие пузырьки. Пахло дешёвым напитком и вчерашними булками, которые буфетчица сунула им на обеде. Говорили они долго. Не как в кино, без красивых фраз и идеально выглаженных признаний. С долгими минутами молчания, когда Хонджун просто смотрел в кружку, потому что не знал, как перевести слова в то, что творилось у него внутри последнюю неделю. Минги не торопил, сидел напротив, отхлёбывал кофе, кивал, иногда просто ждал, пока тот соберётся с мыслями. Ким говорил про гардеробную, не в подробностях, он бы не смог, даже если бы хотел, но достаточно, чтобы Ги понял. Про тот момент, когда Сонхва прижался к нему в темноте, укусы, чертовы заячьи уши, которые гладили щёку, пока он сам пытался понять, что происходит. Про то, как он утром стоял перед зеркалом и ненавидел себя за то, что не оттолкнул его сразу, за то, что вообще позволил этому случиться. Минги слушал, не перебивая, не пытался шутить, а это, учитывая его характер, было почти подвигом. Когда он дошёл до вчерашнего, до девушки, до вип-этажа, до того, как он увидел лицо Сонхва вместо неё – его голос дрогнул. Он замолчал и уставился в стол, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Это не было каким-то смущением, это был стыд, отвращение. Самое липкое, противное, которое преследовало его с самого утра. Потом он говорил про страх, про маму. Про «я не такой, я не должен, это неправильно». Про то, как он пытался заглушить эти мысли музыкой, работой, алкоголем, и как ничего не вышло. Минги всё ещё молчал. Только кружка в его руке давно опустела, а он всё держал её у рта. И только когда Хон выговорился окончательно, выдохся, выплеснул всё, что накопилось, Ги наконец заговорил. — Ты всё ещё мой друг и то, что ты что-то чувствуешь к парню не делает тебя каким-то не таким, — он отложил пустую кружку в сторону, — Ты же знаешь, что ты не один такой? Я не говорю, что ты гей, нет, ты просто запутался в себе, но это не значит, что нужно относиться к себе так радикально. Прошу, не скрывай больше ничего от меня, я хочу быть рядом, когда тебе хреново, для этого и существуют друзья. А с зайцем твоим мы что-нибудь придумаем. Хон кивнул. Глаза щипало, но он уже выплакал всё вчера на асфальте. Сегодня осталась только пустота и небольшое облегчение от того, что он теперь не один несёт это в себе. Они ещё немного посидели, допивая остывший кофе. За окном шёл снег, редкий, ленивый. В холодильнике что-то гудело. На столе крошилась булка. И в этой тишине, в этом привычном кухонном хаосе, Хонджун смог немного расслабиться.

***

Следующие два дня, которые Хонджун хотел бы вычеркнуть из жизни. Или, наоборот, два дня, которые перевернули её с ног на голову.

27 декабря.

Утро двадцать седьмого декабря Хонджун встретил лицом в подушку. Проснулся поздно, хотя какая разница, в комнате всё равно всегда царил полумрак. Блэкаут-шторы он почти всегда держал закрытыми. Свет сочился только из кухни, узкой полоской под дверью, да от экрана ноутбука, который он забыл выключить с ночи и который теперь тихо гудел на столе, показывая заставку Rekordbox. Первые полчаса Ким просто лежал. Смотрел в потолок, считал трещины на побелке, он знал их все наизусть, но всё равно считал, просто чтобы чем-то занять мозг. Мысли возвращались к разговору с Минги. К тому, что он вывалил на друга всё, что копилось, как Ги слушал, к тому, как сказал: «ты не один такой». Хон до сих пор не знал, что с этим делать, легче не стало, но стало как-то по-другому, будто он не один на один с проблемой, рядом есть опора. Юноша заставил себя встать. Доковылял до кухни, выпил воды из-под крана, заглянул в холодильник. Там сиротливо стоял контейнер с какой-то едой, которую оставил Сон, и пара булок от мисс Джиён. Хон смотрел на них секунд десять, потом закрыл дверцу. Есть не хотелось совсем. Дальше он предпринял попытку сходить в душ. Горячая вода почти обжигала, но это было хоть какое-то ощущение жизни. Хон стоял под струёй, уперевшись лбом в мокрый кафель, и пытался ни о чём не думать, не выходило. Перед глазами всплывало лицо Сонхва, не пьяное, не испуганное в столовой, а то, из гардеробной. С припухшими губами, со съехавшим набок ободком, с этой полуулыбкой, когда он вышел в свет и даже не обернулся. Хон мотнул головой, разбрызгивая воду, и выключил кран. После душа он сел за контроллер. Не потому что хотел, просто это было единственное, что он умел. Пальцы легли на джоги и музыка заполнила комнату. Он просидел так часа три, сводил треки, которые никогда не будет использовать, перебирал семплы, что-то напевал себе под нос. В эти моменты ему казалось, что он всё ещё нормальный. Что ничего не случилось, не было никакой вечеринки, никаких засосов, никакого Сонхва. А засосы, уже почти исчезли, остались небольшие розовые пятна, сходящие один за другим. Музыка закончилась и тишина ударила по ушам. Вечером Хонджун вышел на балкон. Куртка так и висела в прихожей, идти за ней было лень, так что он накинул на плечи одеяло и стоял так, курил, смотрел, как снег заметает двор. Внизу, у соседнего подъезда, кто-то гулял с собакой. Дети лепили снеговика, орали, смеялись, кидались снежками. Их голоса доносились приглушённо, как через вату. Хон смотрел на них и чувствовал себя пришельцем каким-то, не от мира сего. Как будто он выпал из нормальной жизни и теперь наблюдает за ней со стороны. «Мне нравится парень?» Мысль пришла неожиданно, без предупреждения, он замер с сигаретой у губ. Не додумал, оборвал сам себя, затушил окурок о перила и вернулся в комнату. Ночью он лежал почти без сна и смотрел в потолок.

28 декабря.

Этот день начался иначе – с телефона. Хон проснулся, потянулся за ним машинально, пролистал уведомления. Ничего важного. Потом, всё ещё лёжа на боку, открыл браузер. Палец завис над поисковой строкой, он смотрел на мигающий курсор и не мог заставить себя набрать то, что крутилось в голове с ночи. «Как понять, что ты гей?» Набрал, стёр. Набрал снова, стёр. Отложил телефон, взял снова. «Что делать, если тебя тянет к парню?» «Может ли натурала возбуждать парень?» «Почему я думаю о нём постоянно?» Юноша смотрел на экран и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Видел эти слова, которые впервые в жизни позволил себе напечатать. И только от одного этого поступка было страшно. В моменте он глупо подумал, что его может кто-то прослушивать или просматривать и спрятался под одеяло, как ребёнок. Позже он нашёл тест. Дурацкий, стыдный, с кучей стереотипных вопросов вроде: «какой у вас стиль одежды» и «как вы относитесь к мюзиклам». Хон проходил его, лёжа на боку, уткнувшись лицом в подушку, и врал. В паре вопросов точно соврал, пытаясь убедить себя в обратном. Но когда в конце выскочил результат – «вы, скорее всего, бисексуальны или находитесь в процессе принятия себя», он выругался, заблокировал телефон и швырнул его в сторону. Мобильный подпрыгнул и упал между одеялом и стеной. Тот не стал его доставать, уткнулся взглядом в пол, кусая губу. День тянулся бесконечно. Минги забегал, кажется, утром, постучал в дверь, крикнул что-то про еду и курсовую. Хон не ответил, и Ги, потоптавшись и вздохнув, ушёл. У него были ключи, он мог прийти сам, но, кажется, понимал, что сейчас не тот случай. Хон слушал его шаги на лестнице и ненавидел себя за то, что не открыл. Но открыть значило бы снова говорить и уходить от всего, а он не был готов проживать это снова, ему хотелось побыть одному, наедине со своими мыслями. К вечеру он снова сел за контроллер. На этот раз музыка не спасала, мысли лезли поверх битов, и он бросил это дело через полчаса. Открыл ноутбук, полистал что-то бессмысленное, уже собирался закрыть, когда заметил в рекомендациях фильм. Про двух парней. Алгоритм, видимо, сработал после его поисковых запросов, но обложка зацепила его взгляд. Два парня на скамейке, зима, шапки, пар изо рта. Ничего пошлого, ничего вызывающего, просто кино. Хонджун включил его, не ожидая ничего особенного. Фильм оказался тихим, почти медитативным. Драма про двух друзей, которые медленно, мучительно, через месяцы молчания и случайных прикосновений понимали, что между ними что-то большее. Хон смотрел, поджав ноги, и ловил себя на том, что невольно подставляет на их место себя и Сонхва. Вот они сидят на скамейке в заснеженном парке – Хонджун и Пак. Вот они просто молчат рядом. Вот один касается руки другого, случайно, и оба замирают, выжидающе смотря друг на друга. Где-то на середине фильма один из героев сказал другому: «Я не знаю, что со мной, но без тебя мне хуже.» Джун никогда так быстро не захлопывал ноутбук. Не потому что не понравилось. Потому что понравилось слишком сильно, он сидел в темноте, обхватив колени руками, и впервые за всё это время не пытался сбежать от мысли, которая преследовала его с той самой ночи. Он просто позволил ей существовать в голове, заставляя сжиматься и стыдливо прятать лицо в коленях. «Мне нравится парень?» «Мне нравится парень?» «Мне нравится парень?» Голова резко заболела. Хонджун обхватил себя руками и завалился на бок, натянул одеяло до подбородка и смотрел в стену. Мысль, которую он так долго гнал, теперь сидела в голове и никуда не уходила. Она пульсировала в висках, сжимала грудную клетку так, будто его придавило бетонной плитой к матрасу. Стало трудно дышать. Медленно воздух стал гуще, плотнее. Он сделал вдох, получилось мелко, прерывисто. Ещё один – ещё хуже. Ким перевернулся на спину, прижал ладонь к груди. Сердце колотилось где-то у горла, или в желудке, он не мог понять, быстро, сбивчиво, каждый удар отдавался в ушах. «Что со мной?» Он попытался сесть, но тело не слушалось. Руки дрожали, пальцы онемели, в голове зашумело. Комната вдруг показалась слишком маленькой, слишком душной, стены давили со всех сторон. Хон сжал одеяло в кулаке, пытаясь за что-то ухватиться, но держаться было не за что. Он сглотнул что мог и попытался подползти к окну за кроватью, резко дёрнул рукой и распахнул его, упав обратно на матрас. «Блять... Я не могу... Не могу...» Мысли понеслись бешеным потоком, обгоняя друг друга, как испорченная пластинка, которая крутится с самым противным скрипом. Воздух застревал где-то на полпути. Горло сжалось спазмом из-за чего парень тихо всхлипнул. «Мне нравится парень?» Он зажмурился, вжимаясь лицом в подушку, и задышал слишком часто. Его всего трясло от перенапряжения. Сквозь шум в ушах он услышал собственный голос, сдавленный, жалкий: — Пожалуйста... Хватит... Он не знал, кого просит, никто не отвечал. Никто, конечно, не мог ответить. Ким сжался в комок, прижимая руки к груди, и просто лежал так, пока сердце не замедлилось. Постепенно, очень медленно, шум в ушах стих, дыхание выровнялось. Сил не осталось совсем. Он даже не мог пошевелиться чтобы смахнуть слёзы, катившиеся по щекам на подушку, тихо впитываясь в ткань. Он всё ещё не принимал себя, всё ещё боялся, но он хотя бы перестал врать.

***

29 декабря.

Телефон зазвонил, когда Хонджун в очередной раз лежал на кровати, сверля взглядом потолок. Он не сразу пошевелился, просто слушал, как вибрирует мобильный, и думал о том, что трещин в штукатурке ровно семнадцать. Он пересчитал их за эти два дня раз сто. Телефон продолжал звонить, мелодия стояла классическая, противная, и Хон наконец лениво протянул руку и сгрёб его с пола. Минги. — Чего? — голос прозвучал хрипло, будто он не пользовался им уже неделю. — Живой, — констатировал Ги, на заднем плане слышался шум: клавиатура, принтер, чей-то голос, — Слушай, у меня полный завал, курсовую правлю, ну ты помнишь. У меня времени вообще нет, а тут Миён позвонила, просила помочь... Хон недоверчиво нахмурился. Одна бровь поползла вверх. — И? Ты поэтому мне звонишь? Попроси кого-нибудь другого. — Некого! Все разъехались. Сан к родителям умотал, Ёсан со мной, помогает мне с источниками, Уён вообще трубку не берёт, козёл... А дело простое, надо заехать к её брату, отвезти лекарства. Он там с температурой валяется. Деньги я тебе на карту скину, всё купишь. Это минут на двадцать, не больше! Джун перевернулся на бок, потирая переносицу. Что-то в этом разговоре его насторожило. Минги говорил слишком быстро, будто боялся, что друг начнёт задавать вопросы. — А что с её братом? Почему я? Почему не она сама? — продолжал отнекиватся Ким, выходить сейчас куда-то вообще не было в его компетенции. — Она с родителями куда-то уехала, я не вникал. Сказала, приехать не может, а брат там один с температурой. Хон, мне реально надо курсач добить, иначе меня отчислят к херам, — завыл Сон, — Ну пожалуйста, ты всё равно дома сидишь, хоть воздухом подышишь. А вечером приезжай ко мне, посмотрим какую-нибудь новогоднюю нудятину, я закажу пиццу. — Новогоднюю нудятину? Это типа «Один дома»? — хмыкнул Хон, не замечая, как на лице появилась улыбка. — Хоть «Ирония судьбы». Мне насрать, приезжай. Но сначала к брату Миён, адрес я тебе скину. — Ладно, — сдался Ким. Не потому что хотел, просто Минги был прав: он сидел дома уже третий день и состояние его становилось только хуже, начинало походить на добровольное заточение, — Скидывай адрес. — Вот и славно, — выдохнул Ги, — Ты лучший, всё, я побежал, жду вечером! Хон сбросил вызов и ещё пару секунд смотрел на экран. На карту упало оповещение: +40.000 вон от Сон Минги. Сообщение: На лекарства! Он хмыкнул, качая головой. Ги, конечно, тот ещё жук, всё продумал, даже сумму с запасом скинул. Юноша заставил себя подняться с кровати. Тело слушалось неохотно, мышцы затекли от трёхдневного лежания, и каждое движение отдавалось лёгкой ноющей болью. Но это было даже приятно, хоть какое-то ощущение жизни. Джун стянул с себя домашнюю футболку, пропахшую несвежим телом и сигаретами, и бросил её в угол, всё потом. Одевался он на автомате, с выбором не мучился. Чёрное худи, то самое, с капюшоном, которое он так любил натягивать до самых глаз. Широкие джинсы, удобные, разношенные, с потёртостями на коленях. Любимые кольца, пара штук на пальцы, одно в ухо. Он не думал о том, как выглядит, просто натягивал то, в чём всегда чувствовал себя собой. Шарф, который Минги вечно просил завязать поприличнее, черная куртка, тёплая, с высоким воротником. Сумка через плечо, куда он машинально кинул телефон, ключи, кошелёк и пачку сигарет. Уже в прихожей, обувая кроссовки, он поймал своё отражение в зеркале. Всё тот же парень с рыжими волосами, только круги под глазами стали темнее, а взгляд тяжелее. Хонджун сжал губы и вздохнул, не особо он был в восторге от этой картины. Джун толкнул подъездную дверь плечом и вышел на улицу, мороз сразу ударил в лицо, колючий, какой-то особенно беспощадный после душной квартиры. Он зажмурился на секунду, втянул воздух носом. За эти дни, что он просидел взаперти, город успел замёрзнуть ещё сильнее. Сугробы вдоль тротуаров выросли почти до пояса, а те, что были у дороги, уже успели покрыться серой коркой от выхлопных газов. Снег снова пошёл, мелкий, колючий, почти горизонтальный из-за ветра, который гулял между многоэтажками и задувал за шиворот. Ким натянул капюшон, спрятал подбородок в шарф и засунул руки в карманы, то ли хмурясь, то ли жмурясь. Кроссовки сразу начали промокать от снега, но ему было плевать. Во дворе было почти пусто. Только у соседнего подъезда какой-то мужик откапывал машину, матерясь сквозь зубы. Аптека нашлась в двух шагах от дома – небольшая, в цокольном этаже соседнего здания. Хон толкнул дверь, и его обдало теплом и запахом лекарств. За прилавком скучала пожилая женщина, которая, кажется, даже не заметила его появления. Он достал телефон, открыл сообщение от Минги со списком, и продиктовал названия. Пара упаковок, сироп от кашля, что-то жаропонижающее. Женщина положила покупки в пакет, протянула юноше, пробубнела «С наступающим вас» и Хон вышел обратно на мороз. И только стоя на крыльце аптеки, он снова достал телефон и открыл адрес, который скинул Ги. Пробежал глазами по строчкам: улица, дом, квартира. Хонджун нахмурился. Адрес был знакомым, даже слишком. Он на секунду завис, а потом до него дошло: это буквально через одну остановку от его дома. Миён жила, или, точнее, её брат жил, практически по соседству. Юноша смотрел на экран и чувствовал, как внутри что-то ёкает, странное, неуютное совпадение. Он убрал телефон в карман и направился к остановке. Можно было пройти пешком, но снег снова начинал сыпать, а ветер усилился. Ким натянул капюшон и ускорил шаг. «Что ж, брат Миён, где бы ты ни был, похоже, ты живёшь в паре кварталов от меня. Интересно, почему я тебя никогда не видел?» Действительно, почему? Он ведь даже не знал, к кому едет. Просто «брат Миён»... Ги не назвал имени. И от этого внутри засело какое-то смутное, пока ещё не оформившееся беспокойство. Джун выбросил из головы лишние мысли, подходя к нужной остановке. Автобус подошёл быстро, старый, с облупленной краской на бортах, но тёплый. Хон зашёл, приложил карту к валидатору, одной рукой обхватил поручень, другой держал пакет с лекарства. За окном проплывал декабрь, город готовился к празднику: витрины магазинов были украшены гирляндами, кое-где уже стояли наряженные ёлки, а с фонарных столбов свисали светящиеся снежинки. Они зажигались даже днём, потому что из-за низкого неба и серых туч всё равно было темно. Хон смотрел на улицу, прижавшись виском к холодному поручню, и вдруг поймал себя на том, что улыбается. Не широко, а так, уголками губ. Автобус дёрнулся, останавливаясь. Юноша вышел, сверился с картой в телефоне, нужный дом был в паре минут пешком. Он двинулся вдоль заснеженного тротуара, засунув руки в карманы, пакет свисал с запястья. Двор оказался тихим, уютным, с детской площадкой, укутанной снегом. Ким подошёл к подъезду и набрал замерзшими пальцами номер квартиры на домофоне. Гудок, ещё гудок. Потом щелчок и хриплый, явно севший голос ответил: — Да? — Это... друг Миён. «А мы с ней друзья вообще? Она ж с Минги общается. Чёрт, я даже не подумал, что скажу.» — Лекарства привёз, — добавил Хон. Короткая пауза. Потом дверь зажужжала, впуская его. Подъезд встретил теплом и запахом чьих-то духов, смешанных с хвоей, видимо, кто-то уже нарядил ёлку на площадке. Ким вошёл в лифт и нажал кнопку седьмого этажа. Кабина поползла вверх медленно, с тихим гудением. Только стоя перед нужной дверью с номером «72» он вдруг понял, что сердце стучит быстрее обычного. С чего бы? Просто передать пакет, культурно спросить, не надо ли чего ещё, и уйти. Дел на пять минут. Он выдохнул и коротко постучал. Хонджун поднял голову, услышав шаркающие шаги за дверью. Замок щёлкнул. Дверь приоткрылась. Ким замер на месте, потеряв дар речи. Вся заготовленная фраза о том, кто он, что он и что тут забыл мгновенно вылетела из горла и скатилась куда-то вниз по лестничной площадке. Перед ним стоял Пак Сонхва. Пакет с лекарствами упал на пол.