Сердце под шлемом

Солнце только начинало подниматься из-за горизонта, когда в королевском замке началась суета. Служанки бегали по коридорам с подносами, полными украшений и тканей. Их шаги эхом разносились по каменным залам, смешиваясь с приглушёнными голосами и звоном посуды. Повара на кухне готовили праздничный пир — оттуда доносились запахи жареного мяса, свежего хлеба и корицы. Гости съезжались со всех концов королевства, их кареты выстраивались у главных ворот, и лакеи в расшитых ливреях помогали знатным зверям выбираться на свет божий, поправляя плащи и шляпы. В покоях принца было тихо. Тишина здесь была другой — не праздничной, не суетливой, а какой-то ватной, давящей. Словно воздух застыл, не желая напоминать о том, что этот день настал. ДогДэй сидел перед зеркалом в полный рост, а три служанки хлопотали вокруг него. Одна поправляла складки на белом камзоле — дёргала, разглаживала, отходила на шаг, щурилась и снова подходила. Вторая прилаживала к вороту изумрудную брошь — наследство его бабушки, которая когда-то носила её на собственной свадьбе. Третья расчёсывала его золотистую шерсть, укладывая её в аккуратную причёску с помощью гребней и лавандового масла. — Ваше высочество, вы сегодня прекрасны, — пропела младшая служанка, та, что с гребнями. Ей было лет шестнадцать, и она смотрела на принца с восторгом, как на ожившую сказку. — Благодарю, — ответил ДогДэй. Голос его был ровным, безжизненным. Служанки переглянулись, но промолчали. Они привыкли, что принц часто бывает задумчивым. Особенно в последнее время. Особенно после того, как объявили о помолвке. Они думали — он волнуется. Им и в голову не приходило, что он может быть несчастлив. ДогДэй смотрел в зеркало и не узнавал себя. Белый шёлк, золотая вышивка, изумруды на вороте — он выглядел как настоящий принц из сказки. Тот, которого все ждали. Тот, которого все любили. Только улыбка не появлялась. Он пытался — растягивал губы, показывал зубы — но глаза оставались пустыми. — Ваше высочество, вам не нравится? — осторожно спросила старшая служанка, та, что с брошью. Она была здесь самой опытной и умела замечать то, что другие пропускали. — Всё замечательно, — ДогДэй натянул маску. Сделал это так быстро, так естественно, что служанки снова переглянулись, но на этот раз с облегчением. — Просто волнуюсь. Волнуюсь, что не выдержу. Волнуюсь, что разревусь у алтаря. Волнуюсь, что посмотрю на него, и все увидят правду. Он закрыл глаза и сразу увидел его. Фиолетовую шерсть. Прижатые уши, которые он научился читать лучше любых слов. Молчаливую преданность, которая была громче всех фанфар королевства. — Я готов, — сказал ДогДэй, открывая глаза. — Помогите с плащом. Служанки засуетились снова. Плащ — тяжёлый, бархатный, расшитый золотыми нитями — набросили на плечи, закрепили пряжками. ДогДэй встал, поправил ворот и направился к выходу. У двери он обернулся. — Спасибо вам, — сказал он. Искренне. Впервые за сегодня. Служанки присели в реверансах. Они не поняли, за что именно их благодарят, но теплота в голосе принца согрела их лучше, чем утреннее солнце. У главных ворот уже стояли рыцари. Их было трое — тех, кто сегодня сопровождал принца к алтарю. Тех, кто отвечал за его безопасность. Тех, кто видел его каждый день и знал лучше, чем кто-либо из придворных. Кикен и Хоппи, как всегда, перебрасывались колкостями. Это было их обычным утренним ритуалом — флиртовать, спорить, подкалывать друг друга, притворяясь, что они друг друга терпеть не могут. Хоппи поправляла свои доспехи — тёмно-зелёные, с золотыми вставками, лёгкие, чтобы не сковывать движений. Она делала вид, что не замечает взгляда цыплёнка, но её хвост выдавал её — он дёргался всякий раз, когда Кикен открывал рот. Кикен крутил в лапах свой шлем и ухмылялся. Его доспехи были золотистыми, под цвет его перьев, и блестели так, что больно было смотреть. — Смотри, зайка, не усни сегодня у алтаря, — сказал он. — Будешь клевать носом — уронишь копьё. А уронить копьё в присутствии послов из соседних королевств — это позор. — Это ты смотри, петушок, — огрызнулась Хоппи, поправляя перчатку. — Не прозевай, когда принцу понадобится защита. — Моя защита всегда при нём, — Кикен подмигнул. — В отличие от твоей внимательности. — В моей внимательности никто не сомневался. А вот в твоей... Она не договорила. Подошёл КэтНэп. Он был в полном облачении — чёрные доспехи, фиолетовый плащ, шлем закреплён на поясе. Ничего лишнего. Никаких украшений. Только сталь, кожа и ткань. Он двигался бесшумно, как тень, и Хоппи, которая только что отвлеклась на спор, не заметила его приближения. — Ты сегодня молчаливее обычного, — заметил Кикен, когда КэтНэп встал в строй. Цыплёнок тоже не услышал его шагов, но виду не подал. — Всегда молчалив, — ответил КэтНэп. Его голос был низким, глухим — таким, который не терпит лишних вопросов. — Ну да, — хмыкнул Кикен. — Ладно, не отвлекаемся. Скоро церемония. — Он надел шлем, и его лицо скрылось за сталью. — По местам. Они встали в строй. Кикен и Хоппи — чуть впереди, по бокам от того места, где должен был пройти принц. КэтНэп — у самых ворот, там, откуда лучше всего видно вход в собор. И откуда лучше всего видно принца. Он знал, что ДогДэй скоро выйдет. Знал, что придётся смотреть, как он улыбается толпе, как садится на коня, как едет к алтарю. Знал, что не сможет отвести взгляд. Он стоял неподвижно, как статуя. Только уши, чуть прижатые, выдавали его состояние. Хоппи заметила — мельком, краем глаза — но ничего не сказала. Она привыкла к его молчанию. Мы привыкли, что он всегда такой, думала она. Что с ним поделаешь. Она не знала правды. Никто не знал. ДогДэй вышел из замка ровно в назначенный час. Солнце уже поднялось выше и теперь светило прямо в глаза, заставляя щуриться. Толпа закричала, замахала флагами, дети побежали вперёд, чтобы лучше рассмотреть принца. — Да здравствует принц ДогДэй! — Счастья молодожёнам! Крики сливались в единый радостный гул. Люди бросали цветы под ноги, лепестки роз и васильков кружились в воздухе, оседая на каменных плитах. ДогДэй улыбнулся. Та самая улыбка — красивая, но пустая. Он поднял лапу, помахал народу, и крики стали громче. Дети завизжали от восторга. Какая-то пожилая леди всплакнула. Он сел на коня. Белая грива, золотая сбруя, копыта, выбивающие дробь по каменной мостовой. Конь фыркнул, нетерпеливо перебирая ногами, но принц твёрдой рукой удержал его. — Спокойно, — сказал он. — Спокойно. Они поехали к собору. Путь был недолгим — от замка до главного храма королевства. Но для ДогДэя он тянулся вечностью. Каждый шаг коня отдавался в его сердце глухим ударом. Каждый взгляд из толпы — уколом. Он смотрел прямо перед собой. Не на людей. Не на цветы. Не на флаги. Он смотрел туда, где у ворот стояли рыцари. КэтНэп стоял у самых ворот, как всегда, неподвижно. Шлем был надет, лица не видно. Только фиолетовый плащ слегка колыхался на ветру. Конь поравнялся с ним. На секунду. На одно короткое мгновение. ДогДэй повернул голову. Их взгляды встретились. Сквозь сталь шлема — сквозь расстояние, сквозь толпу, сквозь весь этот фальшивый праздник. — Защитишь меня сегодня? — спросил принц, и голос его дрогнул. Вопрос был ритуальным — так положено. Но ДогДэй вложил в него больше, чем требовал этикет. — Всегда, — ответил КэтНэп. Всего одно слово. Оно повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец. ДогДэй кивнул и поехал дальше. КэтНэп остался у ворот. Его сердце колотилось где-то в горле. Ладони, сжимавшие древко копья, вспотели. Всегда, — повторил он про себя. — Даже если после этого меня казнят. Бобби была обычной девушкой, без каких либо привелегий. Она не пошла смотреть на процессию. Она стояла у окна своей комнаты — маленькой, светлой, заставленной горшками с цветами. Герань на подоконнике, лаванда у двери, ромашки в глиняном горшке. Она разговаривала с ними, когда было грустно. Сегодня ей было грустно. Она видела, как принц проехал мимо. Как улыбался. Как махал лапой. Как его глаза искали кого-то среди стражников. И она знала, кого. В дверь постучали. — Войдите, — сказала Бобби, не оборачиваясь. В комнату влетела Хоппи. Запыхавшаяся, взволнованная, но — Бобби заметила — не растрёпанная, как обычно, а на удивление собранная. Доспехи блестели, плащ сидел идеально. — Бобби, — сказала Хоппи, плюхаясь на скамью без приглашения. — У меня всё отлично. — Я вижу, — мягко улыбнулась Бобби, отходя от окна и садясь напротив. — Тогда зачем ты пришла? Хоппи замялась. Её хвост нервно дёргался, а уши — обычно торчащие в стороны — чуть прижались к голове. — Просто... хочу убедиться, что я всё делаю правильно, — призналась она. — Мы с Кикеном сегодня охраняем принца у алтаря. Это ответственно. А этот дурак вечно подкалывает меня перед церемониями. — И ты переживаешь, что он отвлечётся? — Нет! — Хоппи фыркнула, вскакивая со скамьи. — Он никогда не отвлекается, когда это важно. Мы идеальные партнёры. Я знаю, куда он шагнёт, он знает, куда я ударю. Мы работаем как единое целое. В бою от него не отличишь — где я, где он, даже враги путаются. Она замолчала, потом села обратно. — Но он меня бесит, — сказала она уже тише. — Вечно эти его шуточки, эти подмигивания, этот флирт... Я никогда не понимаю, серьёзно он или просто развлекается. — А ты хочешь, чтобы серьёзно? — осторожно спросила Бобби. — Нет! — Хоппи вскочила снова. — То есть... я не знаю. Может быть. Нет. Не знаю. Она замерла посреди комнаты, потом села обратно. Сказала, глядя в пол: — Ладно. Знаю. Он не нужен мне как... как... тьфу. — Она махнула лапой, будто отгоняла муху. — Но я привыкла к нему. Без его подколов день не тот. Это как... как ритуал. Я злюсь, он смеётся, мы идём в бой и побеждаем. И знаешь... когда он не подкалывает — я начинаю волноваться. Вдруг он заболел? Вдруг что-то случилось? Бобби слушала молча. Не перебивала. Не задавала лишних вопросов. Просто сидела и смотрела на Хоппи своими тёплыми, понимающими глазами. — Может быть, это и есть ваше «вместе»? — предположила она наконец. — Не любовь. Не дружба даже. Что-то другое. Что-то, что работает только у вас двоих. Что-то вроде... идеальных партнёров? Хоппи посмотрела на неё долгим взглядом. Потом усмехнулась. — Ты странная, Бобби. — Знаю. — Но я тебя люблю. Как подругу. Без флирта. — Я тоже тебя люблю, — улыбнулась Бобби. Хоппи встала, поправила плащ, одёрнула перчатки, надела шлем. — Ладно, пойду. Скоро церемония. Кикен, наверное, уже ищет меня, чтобы сказать какую-нибудь гадость. — А может быть, чтобы пожелать удачи? — мягко спросила Бобби. — Ну да, — усмехнулась Хоппи. — Пожелает удачи. В своей особенной манере. Скажет что-то вроде «Постарайся не упасть у алтаря, зайка». И подмигнёт. — И ты улыбнёшься? — Ни за что! — Хоппи рассмеялась. — Но внутри... может быть. Она выбежала, оставив дверь открытой. Бобби покачала головой и пошла закрывать. Но прежде чем она успела взяться за ручку, её взгляд упал на окно. За ним, внизу, уже строилась процессия. Она видела принца — белый камзол, золотая вышивка, изумруды на вороте. Он улыбался толпе, махал рукой, выглядел счастливым. Но Бобби видела больше. Она видела, как его улыбка становится пустой, как только он отворачивается от людей. Как его глаза ищут кого-то среди стражников. Как они находят — и замирают. КэтНэп стоял у самых ворот, в чёрных доспехах, с фиолетовым плащом за плечами. Шлем скрывал его лицо, но Бобби знала — под шлемом он смотрит туда же, куда и принц. Она видела то, чего не видели другие. То, чего не замечал никто. Она видела два разбитых сердца. Собор был полон. Знать, купцы, послы из соседних королевств — все пришли посмотреть на брак, который должен был объединить два великих королевства. Шёпот, шорох платьев, запах ладана и свечей. Витражные окна отбрасывали разноцветные блики на каменный пол — красные, синие, зелёные, золотые. ДогДэй стоял у алтаря и смотрел прямо перед собой. Белый камзол сидел идеально, золотая вышивка сверкала в свете свечей, изумруды на вороте переливались зелёным. Он выглядел как настоящий принц из сказки — тот, которого все ждали, которого все любили. Только улыбка была фальшивой. Рядом с ним, чуть позади, замерли свидетели — Кикен и Хоппи. Они наконец прекратили свои перепалки и выглядели почти серьёзно. Почти. Потому что когда их взгляды встречались, Хоппи закатывала глаза, а Кикен едва заметно ухмылялся. Никто из гостей не замечал этого — слишком далеко, слишком мелко. КэтНэп не стоял у алтаря. Он был у дверей, как и положено стражу. Чёрные доспехи, фиолетовый плащ, шлем надет. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел прямо перед собой. Не на толпу. Не на других рыцарей. Никто не знал, что под этим шлемом скрывается лицо, которое ДогДэй мог бы рисовать по памяти вечность. Крафти вошла под руку с отцом. Её белое платье шуршало по каменным плитам, фата тянулась за ней длинным шлейфом, который несли две маленькие девочки в розовых платьях. Лицо принцессы сияло искренней, неподдельной радостью. Она смотрела на ДогДэя так, будто он был центром её вселенной. Она любила его. По-настоящему. Слепо. Так сильно, что не замечала его пустой улыбки. Не видела, как его взгляд скользит мимо неё — туда, к дверям, где стоял молчаливый страж в чёрных доспехах. КэтНэп не мог винить её. Она не знала. Она не виновата. — Дорогие мои, — начал священник. Его голос, старческий, но всё ещё сильный, разнёсся под сводами собора. — Мы собрались здесь сегодня, чтобы засвидетельствовать союз двух сердец, двух родов, двух королевств... КэтНэп перестал слушать. Он смотрел на ДогДэя. На его профиль, освещённый светом из витражей. На его руки, сжатые в кулаки. На его улыбку — красивую, но пустую. На то, как он стоял рядом с Крафти, не касаясь её, хотя должен был держать за лапу. А потом ДогДэй повернул голову. Всего на секунду. На одно короткое движение. Он посмотрел прямо на КэтНэпа. В его глазах блеснула слеза. КэтНэп замер. Сердце пропустило удар. Мир вокруг перестал существовать — не стало ни священника, ни гостей, ни Крафти, ни алтаря. Только эти глаза. Только эта слеза. Он не знал, сколько это длилось — миг или вечность. А потом ДогДэй отвернулся, и церемония продолжилась. КэтНэп стоял у дверей и не плакал. Рыцари не плачут. Но под шлемом его лицо было мокрым от слёз. Он не вытирал их. Не пытался скрыть. Под сталью никто не видел его слабости. И это было единственным утешением — что хотя бы здесь, в этой железной скорлупе, он мог быть собой. Мог плакать по тому, кого никогда не назовёт своим. Когда гости закричали «Горько!», а молодожёны поцеловались, КэтНэп отвернулся. Он не мог на это смотреть. Бобби стояла в толпе гостей, но не видела ничего. Не видела белое платье Крафти. Не видела золотую вышивку на камзоле принца. Не видела цветы, украшения, улыбки придворных. Она видела только двух зверей. Того, кто улыбался фальшиво, и того, кто стоял у дверей, сжимая копьё. Когда все закричали «Горько!», Бобби уже стояла у выхода. Она не хотела смотреть на этот фальшивый праздник. На то, как принц улыбается той, кого не любит. Как его страж сжимает древко копья так, что костяшки белеют. Как никто — никто! — не видит этой боли. Она вышла из собора. Свежий воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. В груди всё ещё давило. Она пересекла двор, прошла мимо конюшен, мимо кухни, мимо старого колодца, и направилась к старой башне, где жил придворный советник. Бубба Буббафант сидел в кресле, закутанный в плед, и читал какую-то древнюю книгу. На обложке был изображён дракон, пожирающий солнце — древний символ, значение которого давно забыли. Очки сползли на кончик хобота. На столе рядом с ним дымилась кружка травяного чая, а на подоконнике лежали старые свитки, покрытые пылью. — Бобби, — сказал он, не поднимая головы. — Что привело тебя в день свадьбы? Неужели не нашлось более весёлых занятий? — Бубба, — Бобби села напротив, положила лапы на стол. — Я хочу задать тебе вопрос. — Задавай. — Ты когда-нибудь замечал... что-то странное? — она подбирала слова осторожно, боясь ошибиться. — В поведении принца? Или его стража? Бубба поднял голову. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом — таким, от которого хотелось опустить глаза, но Бобби выдержала. — Замечал, — сказал он. — Но я ничего не говорю. И тебе не советую. — Почему? — Потому что если это правда — КэтНэпу снесут голову с плеч, — Бубба говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — А меня — свергнут с поста и изгонят за то, что либо знал и молчал, либо пускал слухи. Бобби похолодела. Ей показалось, что в комнате стало на десять градусов холоднее. — Ты думаешь, это так серьёзно? — Это королевство, Бобби, — Бубба закрыл книгу. — Здесь чувства не имеют значения. Имеют значение земли, союзы, наследники. А всё остальное — опасность. Смертельная опасность. Он помолчал, потом добавил тише, почти шёпотом: — Я ничего не знаю. Я ничего не видел. И ты ничего не видела. — Но я не могу молчать, — сказала Бобби. — Я вижу их боль. Я вижу, как принц улыбается не той, кого любит. Как его страж сжимает копьё так, что костяшки белеют. Я не могу это игнорировать. — И что ты сделаешь? — Бубба посмотрел на не поверх очков. — Пойдёшь к королю? Скажешь, что его сын любит рыцаря, а не принцессу? Ты думаешь, он обрадуется? Ты думаешь, он скажет «спасибо, что открыла мне глаза»? Бобби молчала. — Я пойду другим путём, — сказала она после долгой паузы. — Ты знаешь, о ком я говорю. Бубба вздохнул. Долго молчал. Смотрел в окно, на облака, которые медленно плыли по небу, на птиц, которые кружили над башней. — В глухом лесу, за старыми дубами, живёт одна колдунья, — сказал он наконец. — Говорят, она помогает тем, кому сердце не даёт покоя. Дорогу к ней знают немногие. Он достал пергамент, начертил на нём карту — кривую тропу через лес, отметил старые дубы, родник, замшелый камень. Протянул Бобби. — Я не видел этой карты, — сказал он. — Я не говорил с тобой. И ты меня не слышала. Если кто-то спросит — мы говорили о погоде. — Спасибо, Бубба, — Бобби взяла карту. Пальцы её дрожали. — Не благодари, — он покачал головой. — Я ничего не сделал.

***

Бобби шла по лесной тропе уже несколько часов. Солнце давно село, тени стали густыми, а воздух — холодным. Ветви цеплялись за её платье, цеплялись за волосы, царапали лапы. Корни — за ноги. Где-то вдалеке ухал филин. Где-то ближе — трещали сучья под чьими-то шагами. Она не боялась. Страх был внутри неё — за принца, за рыцаря, за Крафти, которая не знала правды. За всех, кто пострадает, если ничего не изменится. Но страх не мог остановить её. Она шла, пока лес не стал совсем тёмным. Пока тропа не превратилась в едва заметную нить. Пока она не начала сомневаться — туда ли идёт, правильно ли поняла карту Буббы. А потом, между двух древних дубов, она увидела свет. Окно. Маленькое, тёплое, светящееся янтарным светом. Оно мерцало в темноте, как маяк, как обещание, как надежда. Бобби подошла ближе. Домик был старым, покосившимся, с крышей, поросшей мхом. Из трубы вился дымок — значит, внутри топили печь. На крыльце стояли глиняные горшки с травами — розмарин, тимьян, мята. А над дверью висела связка сушёных цветов — лаванда, зверобой, какие-то незнакомые растения с яркими цветами. В воздухе пахло мятой и чем-то сладким. Она подняла лапу, чтобы постучать. Но дверь открылась сама. Скрипнула, пропуская её внутрь, и за ней снова закрылась — будто дом ждал её, будто знал, что она придёт. Бобби перешагнула порог. Внутри было тепло. Повсюду висели пучки трав — мята, зверобой, лаванда, полынь, какие-то незнакомые растения с яркими цветами, названий которых Бобби не знала. На полках стояли склянки с разноцветными жидкостями — красными, зелёными, синими, золотистыми. В углу тлел очаг, и в нём потрескивали поленья, разбрасывая искры. А за большим котлом, помешивая дымящееся варево длинной деревянной ложкой, сидела Пикки Пигги. Она подняла голову. В её глазах — тёплых, умных, чуть прищуренных — не было удивления. — Я знала, что ты придёшь, — сказала колдунья. — Садись. Рассказывай.