Отражение Желаний.

Атсуму Мия, третьекурсник Слизерина, носил свою репутацию как дорогую мантию – со знанием дела, с легкой небрежностью, которая лишь подчеркивала ее ценность. Он был воплощением слизеринских идеалов: амбициозный, хитрый, чертовски талантливый. Его светлые волосы, всегда уложенные так, чтобы даже ветер на поле Квиддича не смел их растрепать, были частью его образа, такой же неотъемлемой, как его наглая улыбка. Он был звездой команды, лучшим Охотником, и каждый его полет на метле, каждый бросок квоффла был отточен до совершенства. Атсуму знал, что его считают высокомерным, самовлюбленным, и это устраивало его. Это был щит, который он возвел вокруг себя. Это постоянное поддержание фасада требовало огромных усилий. Любая ошибка, любая оплошность воспринималась бы как слабость, а слабость – это приговор в мире, где он хотел быть на вершине. Его брат-близнец, Осаму, всегда был рядом. Они были как две стороны одной монеты, понимающие друг друга без слов. Молчаливое присутствие Осаму, его иногда язвительные, но всегда точные комментарии были единственным, что прорывалось сквозь броню Атсуму. Он был единственным свидетелем того, что за блеском есть что-то еще. Среди всей этой толпы первокурсников, которые были похожи на взбудораженных щенков, был один, который почему-то притягивал взгляд Атсуму. Хината Шоё, маленький, рыжий гриффиндорец. Его энергия была почти невыносима, его голос – слишком громкий, а его глаза горели такой чистой, неприкрытой радостью, что порой это раздражало. Он смотрел на Атсуму во время матчей по Квиддичу с таким искренним, детским восхищением, что это выбивало из колеи. Хината видел в нем героя, звезду, а не его самого. И это было опасно. Атсуму привык к восхищению, но не к такому, не к тому, что заставляло его собственный пульс учащаться. Под этой маской уверенности, под всей этой показной бравадой, жила тонкая, почти невидимая трещина. Иногда, в тишине, когда Атсуму думал, что никто не смотрит, тень какой-то необъяснимой тоски пробегала по его лицу. Это было ощущение чего-то недостающего, чего-то, что он не мог назвать, но что отчаянно жаждал. Это был тихий, настойчивый шепот, который нашептывал о том, что все это – вся эта слава, все эти победы – не совсем то, чего он на самом деле хочет. Шли недели, превращаясь в месяцы. Атсуму продолжал блистать на уроках, на поле. Он был Атсуму Мия, и он был лучшим. Но каждый день, каждый триумф оставлял после себя привкус пепла. Иногда он ловил себя на том, что его глаза ищут Хинату в Большом Зале, на уроках, в коридорах. Маленький гриффиндорец был как яркий огонек, всегда движущийся, всегда полный жизни. Реакция Атсуму на него была странной смесью легкого раздражения и… чего-то еще, чего-то, что он отталкивал подальше. Нельзя было позволять таким вещам отвлекать от целей. Зимние каникулы стали для него спасением. Большинство студентов разъехались по домам, и Хогвартс погрузился в долгожданную тишину. Атсуму остался, чтобы насладиться редким одиночеством, чтобы хоть ненадолго сбросить свою маску. Ему нужна была передышка от бесконечного спектакля. Однажды вечером, когда ночь уже полностью опустилась на замок, а коридоры были погружены в густую, бархатную темноту, он бродил по заброшенному крылу на седьмом этаже. Ему не нужна была цель, просто хотелось идти туда, куда ноги ведут, подальше от привычных маршрутов, от любых глаз. Воздух здесь был холодным и тяжелым, пропитанным запахом древнего камня и забытых секретов. Его шаги казались единственным звуком в этом безмолвном мире. Он прошел мимо пыльных гобеленов, мимо старых, безглазых статуй, пока в самом конце длинного, узкого коридора не заметил странное, мерцающее свечение. Оно пульсировало мягким, серебристым светом, освещая маленький тупик, куда Атсуму иначе никогда бы не заглянул. Любопытство, это проклятое слизеринское любопытство, потянуло его вперед. Сердце забилось быстрее, но это было не от страха, а от предвкушения чего-то необычного, чего-то, что, возможно, сможет заполнить эту гнетущую пустоту внутри него. Атсуму осторожно заглянул за угол, и замер. Перед ним, в полной тишине, стояло огромное, старинное зеркало, оправленное в витиеватую золотую раму, украшенную таинственной надписью. Зеркало Еиналеж. Легендарное Зеркало, показывающее самые сокровенные желания сердца. Горечь скрипнула на его губах. Желания? Он должен был желать еще большей славы, вечного признания, совершенства. Все эти вещи были частью его плана, его жизни. Но тот тихий шепот внутри него, он вдруг ожил, требуя чего-то другого. Он тащил Атсуму к зеркалу, словно невидимая сила. Атсуму подошел ближе, его шаги казались оглушительными в этой абсолютной тишине. Он остановился прямо перед ним. Его собственное отражение смотрело на него – высокомерное, уверенное, слизеринское. Но затем оно начало меняться. Образ Атсуму в зеркале изменился. Его внешность осталась прежней, но выражение лица… оно было другим. Улыбка была настоящей, мягкой, какой он никогда не позволял себе в реальной жизни. Его глаза, обычно полные вызова или расчета, сейчас светились чистой, непритворной нежностью. И он был не один. Сердце Атсуму перестало биться. Рядом с ним, обняв его так крепко, словно он был самым ценным сокровищем в его жизни, стоял Хината Шоё. Он был чуть ниже Атсуму, его рыжая макушка утыкалась ему в плечо. Глаза Хинаты, обычно такие энергичные и полные озорства, были прикрыты, на лице – выражение абсолютного счастья и покоя. Рука Атсуму была обвита вокруг его талии, притягивая его ближе, а руки Хинаты обвивали спину Атсуму. Они стояли так, тесно прижавшись друг к другу, в полной гармонии, словно всегда были так. Атсуму Мия был счастлив. По-настоящему счастлив. И причиной этому был этот маленький, шумный гриффиндорец. Все его защитные механизмы, все его маски рухнули в одно мгновение. Это было его самое сокровенное, самое невозможное, самое запретное желание. Не слава. Не власть. А это. Это объятие. Это тепло. Эта принадлежность. С Хинатой. С этим маленьким Солнцем, которое он так тщательно игнорировал, так старательно отталкивал. Атсуму медленно поднял руку, прижимая ладонь к холодному стеклу, пытаясь коснуться не столько своего отражения, сколько его – Хинаты, в его объятиях. Горло перехватило. Тихий, хриплый вздох вырвался из его груди. Это была боль. Чистая, невыносимая боль осознания того, что он желал именно этого, и что это было абсолютно невозможным. Он – слизеринец, Хината – гриффиндорец. Он – старшекурсник, он – первокурсник. Образ Атсуму, его амбиции, вся его жизнь были построены на фундаменте, несовместимом с таким желанием. Атсуму стоял там, в полной тишине, позволяя этой всепоглощающей тоске и отчаянию поглотить его. Мир вокруг него сузился до этого единственного зеркала и его разбитого сердца. Холодный воздух щипал глаза, но слез не было. Слезы были для слабых. А Атсуму Мия не был слабым. Он был слизеринцем. Он отвернулся от зеркала, но образ Хинаты в его объятиях, его счастливое лицо, навсегда запечатлелись в его душе. Его щит снова поднялся, прочнее, чем когда-либо. Но теперь Атсуму знал, что под ним скрывается нечто гораздо более сложное и разрушительное, чем просто гордость Слизерина. Под ним было невозможное желание, которое он должен был похоронить глубоко внутри себя, чтобы выжить.