Осколки света

Прошло полгода с тех пор, как Чонгук и Тэхён окончательно обосновались в своём уединённом коттедже. Город стал для них лишь далёким мерцанием огней, пока однажды случайная необходимость не заставила их заехать в центр — за новыми холстами для Тэхёна и деталями для мотоцикла Чонгука. Они встретили его на парковке у торгового центра. Минхо выглядел почти так же, как в школе, но лоск «золотого мальчика» заметно потускнел. На нём был дорогой, но плохо сидящий костюм — видимо, отец всё-таки пристроил его в семейный бизнес, где Минхо явно чувствовал себя не в своей тарелке. Минхо замер, прижимая к боку кожаный портфель, когда увидел, как из внедорожника выходит Чонгук. Он привычно открыл рот, чтобы отпустить какую-то едкую шутку, но слова застряли в горле. Перед ним стоял не тот дёрганый «цепной пёс», которого он привык подначивать. Чонгук выглядел спокойным. Мощным. Его взгляд больше не искал одобрения стаи. А когда со стороны пассажирского сиденья вышел Тэхён и Чонгук естественным, собственническим жестом положил руку ему на поясницу, Минхо и вовсе побледнел. — Чон? Ким? — Минхо выдавил из себя кривую усмишку, но в ней не было прежней силы. — Надо же. Слухи не врали. Вы реально... свили гнёздышко. — Привет, Минхо, — Тэхён ответил первым. Его голос был ровным, лишённым всякой обиды. Он смотрел на бывшего задиру как на выцветшую фотографию. — Вижу, ты всё так же любишь собирать слухи. — Да ладно вам, — Минхо сделал шаг вперёд, пытаясь вернуть себе инициативу. — Я просто удивлён. Чонгук, ты же был легендой. А теперь что? Ходишь за художником, как привязанный? Неужели тебе не скучно без... адреналина? Чонгук медленно снял солнечные очки. Его глаза были холодными, как омуты. — Адреналин бывает разным, Минхо. Раньше я бил людей, чтобы почувствовать себя живым. Теперь мне достаточно просто проснуться утром в своём доме. Тебе этого не понять — ты до сих пор живёшь по чужим правилам. Минхо открыл рот, чтобы огрызнуться, но Чонгук просто развернул Тэхёна и повёл его к входу, даже не обернувшись. Это было высшее проявление силы — полное безразличие. Когда они вернулись домой, в коттедж, напряжение от встречи всё ещё вибрировало в воздухе. Чонгук молчал всю дорогу, и Тэхён чувствовал, как внутри того ворочается старая, тёмная энергия. Едва дверь закрылась, Чонгук прижал Тэхёна к стене в прихожей. В доме пахло кедром и тишиной, которая резко контрастировала с липким голосом Минхо. — Он смотрел на тебя так, будто имеет право оценивать, — прохрипел Чонгук, зарываясь лицом в шею Тэхёна. Его дыхание было тяжёлым, горячим. — Я хотел сломать ему челюсть прямо там. — Тебе больше не нужно этого делать, — Тэхён обхватил его лицо ладонями, заставляя смотреть в глаза. — Ты уже победил его тем, что ушёл. Тэхён начал раздевать его прямо там, у входа. Свитер, джинсы — одежда летела на пол. Ему нужно было вернуть Чонгука в «здесь и сейчас». Он опустился на колени перед ним, расстёгивая пряжку ремня. — Тэхён... — выдохнул Чонгук, его пальцы судорожно впились в плечи Кима. Близость была лихорадочной. Тэхён работал языком и губами с такой неистовостью, будто высасывал из Чонгука остатки яда, оставленного Минхо. Влажность кожи, запах возбуждения и свежего ветра, принесённого с улицы. Чонгук стонал, закидывая голову назад и ударяясь затылком о стену. Когда Тэхён поднялся и заставил Чонгука лечь прямо на ковёр в гостиной, лунный свет из панорамного окна залил их тела серебром. Тэхён вошел в него резко, глубоко, заполняя до предела. Чонгук выгнулся дугой, его пальцы до боли впились в бёдра Тэхёна. Ритм был рваным, яростным. Это не была нежность — это было подтверждение собственности. Тэхён толкался так, будто забивал сваи в фундамент их общего будущего. Каждый удар отдавался глухим звуком в тишине комнаты. Чонгук хрипел, его тело подрагивало от каждого движения, а из горла вырывались сорванные, бессвязные слова любви и обладания. В момент финала Чонгук прижал Тэхёна к себе так сильно, что казалось, они стали одним существом. В этой темноте, в их собственном замке, призрак Минхо и всей школы «Сеган» окончательно рассыпался в прах. Они лежали на ковре, тяжело дыша. — Больше никакой школы, Чонгук-и, — прошептал Тэхён. — Только мы, — ответил Чонгук, прижимаясь губами к его виску. Прошло три дня с того момента, как Тэхён не вернулся из художественной студии. Три дня, которые выжгли в Чонгуке всё человеческое, оставив только оскаленную пасть зверя. Его нашли на заброшенных складах у порта — избитого, со следами чужих рук на шее и запястьях, с пустым, остекленевшим взглядом, в котором выгорела вся жизнь. Когда Чонгук привез его в их коттедж, Тэхён не разговаривал. Он вздрагивал от каждого шороха, забивался в угол кровати и смотрел в одну точку. Его обычно теплые, живые глаза превратились в две черные дыры. Он не давал к себе прикоснуться — даже Чонгуку. Стоило тому протянуть руку, как Тэхён сжимался, мелко дрожа, и в его горле рождался задушенный, животный хрип страха. Вечер четвертого дня был душным. Гроза висела над лесом, но никак не могла разродиться дождем. Тэхён сидел на полу в спальне, обняв колени. Чонгук вошел тихо, неся поднос с едой, который, как обычно, остался нетронутым. — Тэхён-а, — позвал Чонгук. Его голос треснул. — Пожалуйста, посмотри на меня. Я здесь. Я убью каждого, кто... Тэхён резко поднял голову. В его взгляде что-то изменилось. Страх, копившийся внутри, внезапно переродился в нечто иное — в черную, густую ярость. Он больше не хотел прятаться. Он хотел уничтожать. Он хотел вернуть ту боль, которую в него вложили, и единственный человек, который был рядом, стал его мишенью. Тэхён вскочил с места с невероятной скоростью. Он толкнул Чонгука, сбивая поднос, и впечатал его в стену. Его пальцы, тонкие и сильные, впились в горло Чона, не давая вздохнуть. — Ты хочешь помочь? — прошипел Тэхён. Его голос был неузнаваемым — низким, надтреснутым, полным яда. — Ты хочешь знать, что они со мной делали? Они брали то, что хотели. Так возьми и ты. Он рванул на Чонгуке футболку, разрывая ткань с треском. Чонгук не сопротивлялся. Он видел эту агонию в глазах Тэхёна и понимал: это единственный способ для Кима не сойти с ума — выплеснуть этот гной наружу. Тэхён действовал грубо, почти остервенело. В его движениях не было прежней нежности. Он сорвал с Чонгука одежду, бросая его на кровать и нависая сверху. В комнате пахло грозой, соленым потом и тяжелым, металлическим привкусом ярости. Тэхён вошел в него без подготовки, рывком, выбивая из Чонгука глухой, болезненный стон. Он вбивал себя в него так, будто пытался вытеснить из своего тела чужую грязь, замещая её болью того, кого любил больше жизни. Ритм был беспощадным. Тэхён толкался до хруста костей, до багровых пятен на плечах Чонгука, где впивались его пальцы. Чонгук закинул голову, его кадык судорожно дергался, а пальцы впивались в простыни, разрывая их. Он принимал каждый удар, каждую судорогу Тэхёна, становясь его громоотводом. — Еще! — рычал Тэхён, кусая Чонгука за плечо до крови. — Смотри на меня! Чувствуй это! Влажность кожи, запах железа, звук рваного дыхания и тяжелые, влажные удары тел. В этой темноте Тэхён превратился в стихию. Он выплескивал всё: свой страх, свое унижение, свою ненависть к миру. Он трахал Чонгука так, будто хотел разрушить их обоих, чтобы на пепелище построить что-то новое. Чонгук обхватил его ногами, притягивая еще ближе, не давая отстраниться ни на миллиметр. Он шептал его имя — сквозь боль, сквозь стоны, сквозь хрип. Он был его якорем в этом шторме. В момент финала Тэхён закричал — громко, надрывно, вкладывая в этот крик всё то безмолвное отчаяние последних дней. Его тело сотрясали конвульсии, и он рухнул на грудь Чонгука, лишенный сил, как выброшенная на берег рыба. Гроза наконец разразилась. Крупные капли дождя забарабанили по стеклу. В спальне воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием двоих. Тэхён лежал неподвижно, уткнувшись лицом в шею Чонгука. Его плечи начали вздрагивать — сначала мелко, а потом всё сильнее. Он плакал. Впервые за эти дни. Горькие, очищающие слезы стекали по ключицам Чонгука. Чонгук осторожно, боясь спугнуть, обнял его, поглаживая по взмокшей спине. Он не злился за грубость. Он знал, что эта ярость была последней преградой перед исцелением. — Я здесь, — прошептал Чонгук, целуя Тэхёна в макушку. — Я здесь. Больше никто тебя не тронет. Тэхён поднял голову. Его взгляд наконец-то стал ясным. В нем всё еще была боль, но тьма отступила. Он коснулся ссадины на губе Чонгука, которую сам же и оставил. — Прости меня... — выдохнул он. — Не за что просить прощения, — ответил Чонгук, прижимая его к себе еще крепче. — Мы со всем справимся. Вместе. Прошло два года. Коттедж в лесу перестал быть убежищем от шторма и стал просто домом. Стены, когда-то пахнущие только свежей древесиной, теперь пропитались запахами их общей жизни: крепкого кофе по утрам, льняного масла и терпкого можжевельника. Они остались. Город больше не пугал их, потому что они научились возвращаться из него друг к другу, оставляя весь шум за порогом. Их дни текли в разных ритмах, но сходились в одной точке. Тэхён превратил одну из комнат на втором этаже в мастерскую с огромными окнами. Больше не было мрачных теней и ломаных линий. Его новые работы были наполнены светом и пространством. Он работал в тишине, прерываемой только шорохом кисти о холст. Его пальцы всё еще иногда замирали, когда тень от облака слишком резко ложилась на пол, но теперь он не сжимался. Он просто делал глубокий вдох, чувствуя под ногами надежный пол своего дома. Чонгук открыл небольшую школу единоборств в городе. Он не учил парней просто бить — он учил их контролировать свою силу, защищать, а не разрушать. Он возвращался домой физически выжатым, пахнущим залом и кожей, но с ясным взглядом. Та тёмная энергия, что когда-то сжигала его изнутри, теперь была направлена в созидание. Восемь вечера. За окном синие сумерки и мягкий шелест сосен. Чонгук входит в дом, бросает ключи на комод — привычный, заземляющий звук. Он находит Тэхёна в гостиной. Тот сидит на диване, подтянув ноги к подбородку, и читает, освещенный теплым светом торшера. Чонгук подходит со спины, кладет тяжелые, горячие ладони на плечи Тэхёна. Тот не вздрагивает. Напротив — он откидывает голову назад, подставляя шею под поцелуй. — Устал? — тихо спрашивает Тэхён. Его голос стал глубже, спокойнее. — Теперь уже нет, — выдыхает Чонгук в его макушку. В спальне под мансардным окном царит полумрак. Больше нет ярости, нет попыток что-то доказать или вытравить боль. Осталась только чистая, концентрированная нежность — та, что возможна только между людьми, видевшими друг друга в самом аду и выжившими. Тэхён сам раздевает Чонгука, медленно, смакуя каждое движение. Он прослеживает пальцами рельеф мышц, шрамы, татуировки. Чонгук замирает, позволяя Тэхёну вести. Это высшая форма его доверия — отдать контроль тому, кого он когда-то поклялся защищать. Когда они оказываются на кровати, Тэхён нависает сверху. Влажность кожи, запах сандала и домашнего уюта. Ритм их дыхания — ровный, синхронный. Тэхён входит в него плавно, почти незаметно, и Чонгук закрывает глаза, выгибаясь навстречу. Это не трах. Это прорастание друг в друга. Длинные, тягучие толчки, при которых кожа буквально плавится. Тэхён переплетает свои пальцы с пальцами Чонгука, прижимая их ладони к подушке. Никакого давления — только поддержка. — Я люблю тебя, — шепчет Чонгук. Эти слова больше не пугают его. Они стали его кожей, его дыханием. Тэхён отвечает поцелуем — долгим, глубоким, со вкусом бесконечности. Он чувствует, как под ним содрогается Чонгук, как его тело становится податливым и мягким. В момент финала они не кричат. Они просто крепко сжимают друг друга, растворяясь в тишине леса и тепле собственного дома. Ночь Позже, когда луна заливает комнату ровным светом, они лежат, укрытые общим пледом. Тэхён рисует невидимые узоры на груди Чонгука. — Знаешь, — шепчет Тэхён. — Сегодня я закончил картину. Ту, с мостом. Но на ней нет тумана. Там только солнце. Чонгук притягивает его ближе, утыкаясь носом в висок. — Потому что туман закончился, Тэ. Навсегда. Они засыпают. В коттедже на окраине леса, где двое мужчин нашли свой мир, который больше никто не сможет разрушить. Утро в коттедже пахло свежемолотым кофе и нагретым деревом. Солнечные лучи пробивались сквозь панорамные окна кухни, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Тэхён, в одной лишь свободной льняной рубашке на голое тело, стоял у плиты. Он сосредоточенно нарезал овощи, его движения были ленивыми и домашними. Тишину нарушил звук босых ног по полу. Чонгук подошел сзади, бесшумно, как хищник. Его горячие руки по-хозяйски легли на талию Тэхёна, а нос уткнулся в изгиб шеи, вдыхая запах сна и шампуня. — М-м-м, пахнет вкусно, — прохрипел Чонгук, запуская ладонь под рубашку Тэхёна, поглаживая живот. — Но я голоден не до завтрака. — Чонгук, перестань, — проворчал Тэхён, пытаясь плечом отпихнуть его голову. — Я нож держу. Иди умойся, скоро всё будет готово. Но Чонгук не унимался. Он начал оставлять влажные, требовательные поцелуи на чувствительной коже за ухом, прижимаясь всем телом, давая почувствовать свое твердое желание сквозь тонкую ткань домашних штанов. Его руки спустились ниже, бесстыдно сжимая бедра Тэхёна. — Я сказал — нет, — Тэхён обернулся, в его глазах вспыхнуло раздражение, смешанное с темным азартом. — Ты ведешь себя как капризный ребенок. — Так заставь меня слушаться, — выдохнул Чонгук прямо в его губы. В его взгляде была неприкрытая жажда. Ему не нужна была нежность. Ему нужно было, чтобы Тэхён сорвался. — Давай, Ким. Я хочу чувствовать, что ты со мной сделаешь. Жестко. Прямо здесь. Это стало последней каплей. Тэхён с грохотом отложил нож. В одно мгновение его домашняя мягкость испарилась, уступая место той самой властной, подавляющей энергии, которая всегда заставляла Чонгука дрожать. Он схватил Чонгука за затылок, наматывая волосы на кулак, и резко дернул назад, заставляя того вскрикнуть от неожиданности и удовольствия. — Хочешь жестко? — голос Тэхёна стал опасно низким. — Ласки захотел? Хорошо. На колени. Чонгук подчинился мгновенно, его глаза лихорадочно блестели. Он опустился на пол перед Тэхёном. Тот не тратил время на нежности — он освободил себя и толкнул бедрами вперед, приказывая одним взглядом. — Бери, — коротко бросил Тэхён. Когда Чонгук начал заглатывать его, Тэхён не сдерживался. Он придерживал его за голову, задавая свой, рваный и грубый ритм. Шлепок. Резкая, звонкая пощечина прилетела по щеке Чонгука, заставляя его глаза заслезиться, а горло — судорожно сжаться. Но Чону это нравилось. Он принимал это как высший дар, стараясь взять как можно глубже, задыхаясь и давясь от интенсивности движений Тэхёна. — Хороший мальчик, — прошипел Тэхён, снова ударяя его по другой щеке, оставляя алеющий след. — Тебе нравится, когда я с тобой так, да? Он не дал ему закончить. Тэхён рывком поднял Чонгука с колен и швырнул его на кухонный стол. Посуда со звоном разлетелась в стороны, разделочная доска упала на пол, но им было плевать. Тэхён раздвинул ноги Чонгука, вжимаясь между них всем весом. Он вошел в него сразу, без предупреждения, с сухим, резким звуком соприкосновения тел. Чонгук выгнулся дугой, его крик захлебнулся, когда Тэхён накрыл его рот ладонью, прижимая голову к столешнице. — Не смей кричать, — выдохнул Тэхён в самое ухо. — Просто принимай. Ритм был беспощадным. Стол ходил ходуном под их весом. Тэхён толкался грубо, вбивая себя в Чонгука так, будто хотел оставить клеймо на самом его нутре. Каждое движение сопровождалось влажным звуком и резкими выдохами. Чонгук впивался ногтями в края стола, его тело содрогалось от каждого удара, а на лице блуждала безумная, пьяная от удовольствия улыбка. Он подставлялся под каждый толчок, под каждую новую пощечину, которая прилетала, когда он пытался отвернуться или закрыть глаза. Влажность кожи, запах раскаленного секса и кофе, который продолжал кипеть на плите. Тэхён видел, как Чонгук буквально распадается в его руках, как его хваленая сила превращается в полную, безоговорочную покорность. В момент финала Тэхён вжался в него до упора, фиксируя бедра Чонгука своими руками так сильно, что завтра там точно останутся багровые пятна. Они оба замерли в этой судороге, пока тишина кухни не взорвалась их общим, сорванным хрипом. Тэхён медленно отстранился, тяжело дыша. Он посмотрел на Чонгука — тот лежал среди разбросанной посуды, взлохмаченный, с красными следами на щеках и абсолютно счастливым, затуманенным взглядом. — Завтрак сгорел, — негромко сказал Тэхён, поправляя рубашку. Чонгук хрипло рассмеялся, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Плевать на завтрак. Это было лучшее утро в моей жизни. Тэхёну не нужно было повторять дважды. Видя этот голодный, почти безумный блеск в глазах Чонгука, он окончательно отбросил роль «спокойного художника». Внутри проснулось что-то первобытное, властное — то, что когда-то заставляло Чонгука подчиняться ему ещё в школьных коридорах. — Тебе мало? — Тэхён схватил его за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. — Значит, сегодня ты не выйдешь из этой кухни, пока не начнешь молить о пощаде. Он сорвал с окна декоративный шнур, которым были подвязаны шторы — плотный, плетеный, он идеально ложился в руку. Тэхён рывком завел руки Чонгука за спину, обматывая запястья так туго, что костяшки побелели. Чонгук вскрикнул, но этот звук был полон острого, болезненного восторга. — Стой смирно, — приказал Тэхён, разворачивая его лицом к панорамному окну. Он прижал Чонгука грудью к холодному стеклу, заставляя его видеть отражение их тел и лес снаружи. Тэхён вошел в него сзади — мощно, без тени жалости, выбивая из легких Чона весь воздух. Удары тел о стекло отдавались глухим ритмичным стуком. — Смотри на себя, — прошипел Тэхён, наотмашь ударяя Чонгука по щеке. Звонкий хлопок утонул в хрипе Чона. — Смотри, во что ты превратился. Великий боец, гроза школы... сейчас ты просто мясо в моих руках. Моя игрушка. Тэхён не давал ему передышки. Он менял позы одну за другой: швырял его на кухонный остров, заставлял прогибаться в спине до хруста, перекидывал через стулья. Каждое движение было предельно жестким, направленным на то, чтобы довести Чонгука до грани физического изнеможения. — Тэхён... еще... прошу... — сорвалось с искусанных губ Чонгука. В ответ Тэхён снова хлестнул его по лицу, сначала ладонью, а потом концом шнура, оставляя тонкую красную полосу на скуле. — Ты будешь просить только тогда, когда я разрешу тебе открыть рот, — отчеканил Тэхён, вбиваясь в него с удвоенной силой. — Ты хотел жесткости? Ты хотел, чтобы я тебя сломал? Получай. Ты принадлежишь мне до последней капли пота, до каждого синяка на этих бедрах. Влажность кожи стала невыносимой, запах секса заполнил всю кухню, смешиваясь с ароматом гари от сгоревшего завтрака. Чонгук уже не соображал, где он находится. Мир сузился до боли в связанных запястьях, до жжения на щеках и до того неистового, разрушительного удовольствия, которое Тэхён вколачивал в него каждым толчком. Тэхён не останавливался часами. Он трахал его рот, заставляя давиться и плакать от интенсивности, он переворачивал его снова и снова, не давая даже секунды, чтобы прийти в себя. — Кто ты? — прорычал Тэхён, хватая Чонгука за волосы и заставляя его смотреть в потолок. — Твой... я твой... — прохрипел Чонгук, его тело сотрясалось в мелкой, неуправляемой дрожи. В момент последнего, самого сокрушительного финала, Тэхён вжался в него, чувствуя, как Чонгук буквально обмякает в его руках, теряя сознание от переизбытка чувств и боли. Когда всё закончилось, Тэхён медленно развязал шнур на запястьях Чонгука. Тот сполз на пол, тяжело дыша, с красными следами на лице и теле, абсолютно опустошенный и... исцеленный. Тэхён опустился рядом, вытирая пот со лба Чонгука. Его взгляд снова стал теплым, но в глубине зрачков всё еще догорали искры того самого темного пламени. — Ты получил то, что хотел? — тихо спросил он. Чонгук смог только слабо кивнуть, прижимаясь щекой к колену Тэхёна. — Спасибо... — выдохнул он, закрывая глаза. Тэхён замер, глядя на то, как грудь Чонгука прерывисто вздымается. Злость и темная страсть ушли, оставив после себя лишь глухую нежность и заботу. Он осторожно развязал шнур на запястьях Чона, на которых уже начали проступать багровые борозды. Чонгук даже не пошевелился, только тихо выдохнул, когда его руки наконец освободились. Тэхён аккуратно подхватил его на руки. Чонгук был тяжелым, его мышцы были налиты свинцом после нескольких часов неистового секса, но Тэхён нес его легко, бережно прижимая к себе. В спальне царил полумрак, сквозь мансардное окно пробивался мягкий лунный свет. Тэхён опустил Чонгука на кровать, которая всё еще хранила тепло их тел с ночи. Чонгук сразу свернулся калачиком, уткнувшись лицом в подушку, и его дыхание выровнялось. Тэхён пошел в ванную и вернулся с аптечкой и полотенцем, смоченным в прохладной воде. Он сел на край кровати и начал осторожно вытирать лицо Чонгука от пота и следов слез. Тот вздрогнул, когда холодная ткань коснулась горящей щеки, но не открыл глаз. Тэхён достал мазь от синяков и начал аккуратно втирать её в запястья, в плечи, в бедра Чонгука, где остались отпечатки его пальцев. Каждое движение Тэхёна было наполнено безмолвным извинением и любовью. — Больно? — тихо спросил Тэхён, касаясь пальцами ссадины на губе Чонгука. Чонгук медленно открыл глаза. В них не было обиды или страха. В них было только бездонное обожание и та самая жажда, которая заставляла его просить еще и еще. Он перехватил руку Тэхёна, прижимая ладонь к своей щеке, и поцеловал её. — Нет... — выдохнул Чонгук, его голос был сорван. — Это... это было идеально. Ты... ты заставил меня чувствовать себя живым. Тэхён замер, глядя в эти глаза, в которых снова разгоралось пламя. Он понял, что Чонгук не хотел, чтобы этот вечер заканчивался. Ему не нужно было лечение. Ему нужно было, чтобы Тэхён снова взял контроль. Тэхён медленно отложил тюбик с мазью. Его взгляд снова стал темным, властным. Он навис над Чонгуком, блокируя лунный свет. — Ты неисправим, Чонгук, — прошептал Тэхён, и в его голосе снова зазвучали опасные нотки. — Ты просишь боли, как наркоман дозы. Хорошо. Ты получишь её. Но теперь я не буду останавливаться, пока ты не начнешь умолять меня прекратить. Он вошел в него снова — резко, глубоко, без всяких прелюдий. Чонгук выгнулся дугой, его крик захлебнулся, когда Тэхён накрыл его рот ладонью, прижимая голову к подушке. Это было еще жестче, чем на кухне. Это было на грани фола. Ритм был беспощадным. Тэхён толкался так, будто хотел разрушить Чонгука, чтобы на пепелище построить что-то новое. Каждое движение сопровождалось влажным звуком и резкими выдохами. Тэхён кусал его за плечо, оставляя новые метки поверх старых, хлестал по лицу, не давая даже секунды, чтобы прийти в себя. — Кто я? — прорычал Тэхён, хватая Чонгука за волосы и заставляя его смотреть в потолок. — Скажи мне, чья ты подстилка? — Твоя... только твоя... — прохрипел Чонгук, его тело сотрясалось в мелкой, неуправляемой дрожи. — Трахни меня... трахни меня сильнее, Тэхён-а! Влажность кожи, запах раскаленного секса и пота, звук рваного дыхания и тяжелые, влажные удары тел. В этой темноте Тэхён превратился в стихию. Он выплескивал всё: свою любовь, свою страсть, свою потребность обладать этим мужчиной до последней клеточки. Он трахал Чонгука так, будто хотел оставить клеймо на самом его нутре. Когда финал накрыл их, Чонгук прижал Тэхёна к себе так сильно, что казалось, они стали одним существом. В этой темноте, в их собственном замке, мир перестал существовать. Остались только два сердца, бьющихся в унисон. Они лежали в темноте, сплетенные телами. — Теперь ты точно мой, Чонгук, — прошептал Тэхён. — Навсегда, — ответил Чонгук, закрывая глаза. После того утреннего шторма в спальне воцарилась тяжелая, благословенная тишина. Тэхён не отстранился — он остался лежать на Чонгуке, придавливая его своим весом, чувствуя, как бешено колотится сердце под его грудной клеткой. Чонгук обхватил его руками, изломанными и слабыми, но пальцы всё равно судорожно впились в спину Тэхёна, не желая отпускать. — Ты как? — негромко спросил Тэхён, приподнимаясь на локтях. Его взгляд, еще недавно темный от яростной страсти, теперь светился глубокой, почти болезненной нежностью. Чонгук попытался улыбнуться, но только хрипло выдохнул. Его лицо было в красных пятнах, губа припухла, а взгляд был совершенно пьяным и отсутствующим. — Хочу... чтобы так было всегда, — прошептал он. — Чтобы ты забирал всё. Чтобы не оставалось места ни для чего другого, кроме тебя. Тэхён осторожно поцеловал его в лоб. Он понимал, что для Чонгука эта жесткость была не просто игрой — это был способ окончательно сжечь прошлое, стереть из памяти всё, кроме рук Тэхёна. Остаток дня они провели в ленивом, тягучем полузабытьи. Тэхён всё-таки заставил Чонгука принять теплую ванну, сам отмывая его кожу от пота и следов их безумства. Он обрабатывал каждый след, каждую отметину с такой осторожностью, будто Чонгук был бесценным произведением искусства. Они заказали еду из города, потому что кухня после их «завтрака» представляла собой печальное зрелище. Вечер застал их на террасе. Чонгук сидел в кресле, завернутый в плед, а Тэхён устроился у его ног, положив голову на его колени. — Знаешь, — тихо сказал Чонгук, перебирая пальцами волосы Тэхёна. — Я сегодня понял одну вещь. Мне больше не страшно быть слабым перед тобой. Даже когда ты ломаешь меня... это делает меня сильнее для всего остального мира. Тэхён накрыл его руку своей. — Нам больше не нужно воевать с миром, Чонгук-и. Мы свой мир уже построили. Эпилог: Пять лет спустя Солнце клонилось к закату, окрашивая сосны в глубокий медный цвет. У подножия холма, где стоял их коттедж, теперь была пристроена просторная галерея с отдельным входом. На вывеске лаконично значилось: «KIM & CHON: Искусство Силы». Внутри было многолюдно. Это была первая совместная выставка. На стенах висели масштабные полотна Тэхёна — экспрессивные, мощные, полные движения и скрытой страсти. В центре зала стояли скульптуры, над которыми они работали вместе: сочетание грубого металла и хрупкого стекла. Чонгук, в строгом черном пиджаке, который едва скрывал мощный разворот плеч, стоял в тени, наблюдая за гостями. Он больше не был тем агрессивным подростком, но в его походке всё еще читалась опасная грация хищника. Он обернулся, когда почувствовал знакомый запах — краска, сандал и родное тепло. Тэхён подошел к нему, незаметно для окружающих коснувшись его ладони. — Устал от толпы? — спросил он с легкой улыбкой. — Жду, когда они все уйдут, — честно ответил Чонгук, переплетая их пальцы. — Хочу остаться здесь только с тобой. Среди гостей они мельком увидели Хосока и Юнги — те выглядели спокойными, почти умиротворенными. Даже Минхо прислал поздравительную открытку из своего офиса в Сеуле, признавая их успех. Прошлое окончательно превратилось в пыль. Вечером, когда последний гость ушел и галерея погрузилась в полумрак, Чонгук запер дверь. Он повернулся к Тэхёну, и в его глазах снова вспыхнул тот самый знакомый огонек — требовательный, жадный, покорный. — Ты помнишь, что ты обещал мне утром? — прошептал Чонгук, прижимая Тэхёна к одной из его картин. Тэхён усмехнулся, его рука скользнула к затылку Чонгука, властно сжимая волосы. — Я помню всё, Чонгук. Иди за мной. Они поднялись в свой дом. В спальне под звездами их ждала привычная тишина, которую они снова собирались разрушить своим дыханием, своими криками и своей бесконечной, ни на что не похожей любовью. Они нашли свою истину. Она была в боли, ставшей наслаждением, в ярости, ставшей нежностью, и в том, что больше не нужно было выходить по отдельности. Теперь они всегда были вместе. КОНЕЦ.