Осколки света

Выпускной вечер в «Сеган» не был похож на праздник. Для Тэхёна и Чонгука это была последняя, самая сложная мизансцена в их затянувшемся спектакле. Вокруг гремела музыка, Минхо и остальные пытались всучить Чонгуку стакан с дешевым пуншем, а Тэхён стоял в тени колонн, официально — всеми забытый «тихоня», а на деле — единственный человек в этом зале, чей взгляд заставлял сердце «короля школы» сбиваться с ритма. Они не попрощались у всех на виду. Чонгук просто прошел мимо, задев Тэхёна плечом — в последний раз, привычно грубо для зрителей, но вложив в этот толчок короткое, обжигающее касание пальцев к ладони. Через два часа, когда школьный двор заполнился пьяными выкриками и светом фар, черный внедорожник Чонгука уже стоял на выезде из города. Вещи были упакованы еще неделю назад: холсты Тэхёна, кожанка Чонгука и два билета в один конец до Сеула. Квартира в старом районе Сеула была крошечной, с протекающим краном и окнами, выходящими на шумную эстакаду. Но здесь не было Минхо. Не было отца Чонгука. Не было необходимости играть роли. В первый же вечер, когда коробки еще не были распакованы, Чонгук стоял у окна, глядя на бесконечные огни мегаполиса. Он выглядел потерянным — без своей «свиты» и привычного статуса задиры он казался себе прозрачным. Тэхён подошел сзади, обнимая его за талию. — Здесь тебя никто не знает, Чонгук-и. Ты можешь быть кем угодно. Даже просто парнем, который любит рисовать больше, чем драться. Чонгук развернулся в его руках, прижимая Тэхёна к холодной стене. В этой пустой комнате, пахнущей пылью и надеждой, их близость ощущалась иначе — без привкуса страха и адреналина. Только чистое, концентрированное «мы». Тэхён медленно расстегивал пуговицы на рубашке Чонгука. Каждая петелька — как шаг к свободе. В Сеуле было жарче, воздух был липким, и кожа Чонгука под пальцами казалась шелком. — Я не знаю, как это... быть обычным, — выдохнул Чонгук, закрывая глаза, когда губы Тэхёна коснулись его ключицы. — Я умею только защищаться или нападать. — Я научу тебя просто чувствовать, — прошептал Тэхён. Он толкнул Чонгука на единственный матрас, брошенный прямо на пол. Тэхён навис сверху, блокируя свет уличных фонарей. Его движения были текучими, уверенными. Он больше не прятался. Он брал то, что принадлежало ему по праву — тело и душу человека, который ради него бросил всё. Когда Тэхён вошел в него — плавно, глубоко, заполняя собой каждую клеточку — Чонгук не хрипел от боли или вызова. Он всхлипнул, закидывая голову и вплетая пальцы в волосы Тэхёна. Это было абсолютное доверие. Без масок «крутого парня». Под Тэхёном он был открытым, уязвимым, настоящим. Ритм был медленным, почти медитативным. Тэхён следил за каждым движением лица Чона: как дрожат его ресницы, как раздуваются крылья носа, как капля пота скатывается по виску. Каждый толчок был признанием. Каждое движение — обещанием, что теперь всё будет иначе. В этой тесной квартире, под шум пролетающих поездов метро, они окончательно проросли друг в друга. Граница между «я» и «ты» исчезла, оставив только два сбивчивых дыхания и одну общую судьбу. Понедельник в Сеульском университете искусств. Тэхён шел по кампусу с папкой для эскизов, чувствуя себя странно легко. А у входа в корпус его ждал парень в простой белой футболке и джинсах, без цепей и злого взгляда. Чонгук перехватил его рюкзак, естественно и просто, на глазах у сотен незнакомых студентов. — Нам в разные корпуса, — улыбнулся Чонгук, и эта улыбка была самой искренней вещью в этом городе. — Встретимся в три на фуд-корте? — В три, — кивнул Тэхён. Они разошлись в разные стороны, но Тэхён знал: вечером они вернутся в свою крошечную квартиру, закроют дверь на замок, и мир снова перестанет существовать. Только теперь им больше не нужно было выходить из подвала по отдельности. Сеул оказался не таким уж и безопасным убежищем. Оказалось, что типаж «альфа-самца» с кулаками вместо мозгов — это не эксклюзив захолустной школы, а универсальный сорняк, который прорастает в любом коллективе. В университете физической культуры, куда поступил Чонгук, иерархия выстраивалась еще жестче. Его сокурсники — рослые парни из сборных — быстро почуяли в Чоне «своего», но их раздражало то, как он упорно игнорирует их сборища и вечно пропадает сразу после пар. Тэхён ждал Чонгука у главного входа, прислонившись к колонне. В руках он держал стаканчик с холодным латте и планшет. Его тонкий силуэт в бежевом пальто и берете резко выделялся на фоне спортивных костюмов и широких плеч проходящих мимо атлетов. — Эй, модель, — раздался за спиной Тэхёна ленивый, прокуренный голос. Это был Ким Санхо, капитан команды по регби. За ним стояли еще трое, скалясь и поигрывая бицепсами. — Ты тут каждый день торчишь. Кого ждешь? Свою девочку из балета? — Санхо подошел вплотную, намеренно задевая плечом планшет Тэхёна так, что тот чуть не выскользнул из пальцев. — Я жду друга, — спокойно ответил Тэхён, не поднимая глаз. Он знал этот тон. Он слышал его годами от Минхо. — Друга? — Санхо заржал, оборачиваясь к парням. — Слышали? У этого цветочка здесь есть «друг». Слушай, малявка, ты портишь нам вид. Проваливай за забор, там твое место. Санхо протянул руку, собираясь либо толкнуть Тэхёна, либо забрать его напиток, но его запястье перехватили. Резко. Жестко. До хруста. — Руки убери, — голос Чонгука прозвучал так низко, что, казалось, завибрировал сам бетон под ногами. Чонгук стоял за спиной Санхо. На нем была простая черная майка, открывающая татуированные руки, и тренировочные штаны. Его взгляд был не просто холодным — он был убийственным. Теми самыми глазами «потрошителя из Сеган», которые он так старался забыть. — О, Чонгук-и, — Санхо попытался вырваться, но хватка только усилилась. — Так это твой «друг»? Не знал, что ты водишься с такими... нежными. — Это не «такой». Это мой человек, — отчеканил Чонгук. — И если я еще раз увижу тебя ближе, чем на десять метров от него, я забуду про спортивную этику и то, что нам обоим нужны целые ребра для соревнований. Понял? Санхо посмотрел в глаза Чонгука и увидел там не просто злость, а готовность идти до конца. Он сплюнул под ноги и, буркнув что-то невнятное, махнул своим, уходя вглубь корпуса. Чонгук не отпустил Тэхёна. Он схватил его за руку и потащил в ближайшую пустую аудиторию, захлопнув дверь и провернув замок. — Опять... опять это дерьмо, — прорычал Чонгук, ударяя кулаком в дверь рядом с головой Тэхёна. — Я думал, здесь всё будет иначе. Я хотел быть нормальным ради тебя! Тэхён поставил латте на парту и подошел к нему. Он обхватил лицо Чонгука ладонями, заставляя его смотреть на себя. — Ты и есть нормальный. Ты защитил меня. Это не делает тебя монстром, Чонгук-и. Но Чонгука трясло. Адреналин и ярость требовали выхода. Он прижал Тэхёна к парте, сминая его пальто, и впился в его губы — грубо, отчаянно, будто пытаясь вытравить из себя вкус того столкновения. — Трахни меня, — выдохнул Чонгук прямо в рот Тэхёну. — Сейчас. Мне нужно чувствовать тебя, а не эту злость. Тэхён не колебался. Он понимал, что для Чонгука это единственный способ сбросить напряжение, не превращаясь в того, кем он был раньше. Он пересадил Чона на парту, раздвигая его ноги. В аудитории пахло мелом и старым деревом. Тэхён действовал быстро: ремень, пуговица, шорох ткани. Он вошел в него сразу, глубоко, до упора. Чонгук откинулся назад, упираясь ладонями в лакированную поверхность парты, и его крик утонул в тишине пустого этажа. Ритм был бешеным. Тэхён двигался так, будто выбивал из Чонгука каждое оскорбление, брошенное Санхо. Это было жестко, тактильно, кинематографично. Кожа к коже. Влажный звук соприкосновений. Дрожь, которая пробегала по телу Чонгука при каждом толчке, была его единственным спасением. Тэхён кусал его за плечо, оставляя метку, которая завтра будет напоминать Чонгуку, кому он принадлежит. Он чувствовал, как Чонгук сжимает его бедрами, как его пальцы царапают парту, оставляя борозды на дереве. — Ты... ты мой свет, — прохрипел Чонгук, когда они оба достигли пика, содрогаясь в унисон. Они сидели в тишине еще несколько минут. Чонгук уткнулся носом в изгиб шеи Тэхёна, вдыхая его запах. — Знаешь, — тихо сказал Тэхён, поправляя растрепанные волосы Чонгука. — Нам всё равно, сколько здесь придурков. Потому что теперь мы не прячемся в подвале. Теперь мы — это мы. Чонгук улыбнулся. Настоящей, спокойной улыбкой. — Пойдем домой? Я проголодался. Это был вечер, которого они оба боялись больше, чем выпускных экзаменов или уличных драк. Родители Чонгука и отец Тэхёна решили нанести «внезапный визит» в Сеул, чтобы проверить, как обустроились их сыновья. Квартира пахла свежим кофе и масляными красками — Тэхён как раз заканчивал серию набросков, когда в дверь постучали. Чонгук, только что вернувшийся с тренировки в одной футболке, замер, обмениваясь с Тэхёном коротким, паническим взглядом. Когда родители вошли, в воздухе повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Отец Чонгука, суровый мужчина в дорогом пальто, обвел взглядом тесную комнату: мольберт Тэхёна в углу, кроссовки Чонгука рядом с ботинками Тэхёна и — самое главное — одну-единственную кровать, небрежно заправленную общим пледом. — Значит, «соседи по комнате»? — голос господина Чона прозвучал низко, с той самой сталью, которую Чонгук так долго пытался вытравить из собственного тона. Тэхён сделал шаг вперед, его пальцы слегка дрожали, но взгляд был прямым. — Мы не просто соседи. Мы вместе. И нам больше не нужно врать, как в школе. Чонгук подошел к Тэхёну и, на глазах у ошеломленных родителей, переплел свои пальцы с его. Крепко. Бескомпромиссно. Это был его личный манифест. Отец Тэхёна, человек более мягкий, но консервативный, долго смотрел на их сцепленные руки. Он видел синяк на скуле Чонгука (след недавней стычки в универе) и то, как бережно Тэхён приобнял его за плечо. — Вы повзрослели, — наконец произнес он, присаживаясь на край дивана. — Чонгук, ты всегда был колючим. Но рядом с ним... ты кажешься живым. Разговор длился до полуночи. Были слезы, были тяжелые вопросы и долгие паузы, заполненные только шумом эстакады за окном. Но в конце концов, когда чай в чашках остыл, господин Чон встал и положил руку на плечо сына. — Я хотел для тебя другой жизни. Но я вижу, что эта жизнь — твоя. И ты в ней счастлив. Этого достаточно. Когда дверь за родителями закрылась, Чонгук обессиленно прислонился к косяку. Напряжение, копившееся годами, наконец лопнуло, оставив после себя звенящую пустоту и облегчение. Тэхён подошел к нему, обхватывая за шею. Его движения были тягучими, наполненными тихим торжеством. — Они знают. Больше никакой лжи, Чонгук-и. Он потянул Чонгука на тот самый матрас, который теперь официально принадлежал им обоим. В комнате было темно, только неоновый свет вывески напротив окрашивал кожу Чонгука в сиреневые и синие тона. Тэхён раздевал его медленно, смакуя каждое движение. Он целовал каждый шрам на теле Чона, каждый сантиметр его кожи, который раньше был скрыт под броней «задиры». — Ты дрожишь, — прошептал Тэхён, прижимаясь губами к пульсирующей жилке на шее Чонгука. — От счастья, Ким. Кажется, я впервые в жизни не боюсь завтрашнего дня, — выдохнул Чонгук, раздвигая ноги и впуская Тэхёна в свое личное пространство. Тэхён вошел в него плавно, с почти религиозным благоговением. Это не был трах ради адреналина или выплеска злости. Это было долгое, глубокое слияние двух людей, которые наконец получили право на свою любовь. Ритм был спокойным, гипнотическим. Тэхён двигался так, будто писал картину — мазок за мазком, выстраивая композицию их общей страсти. Чонгук выгибался под ним, его пальцы путались в волосах Тэхёна, а из горла вырывались тихие, надтреснутые стоны. Влажность кожи, запах теплого постельного белья и свежего ветра из приоткрытого окна. Тэхён чувствовал, как Чонгук плавится под ним, как его тело становится мягким, податливым, полностью открытым. В этот момент в комнате не было теней прошлого. Только два сердца, бьющихся в унисон в самом сердце огромного города. Когда финал накрыл их, Тэхён остался внутри, крепко прижимая Чонгука к себе. Они лежали в тишине, слушая, как остывает комната и как город за окном продолжает свою бесконечную суету. — Теперь мы действительно свободны? — спросил Чонгук, засыпая на плече Тэхёна. — Свободны, — ответил Тэхён, закрывая глаза. Последний экзамен в Сеуле был сдан, и шум мегаполиса, который четыре года служил им фоном для взросления, внезапно стал слишком громким. В багажнике старого внедорожника Чонгука теперь лежали не только поношенные кеды и спортивная магнезия, но и диплом тренера и бережно упакованные холсты Тэхёна с видами столичных крыш. Они возвращались домой не как «изгой» и «хулиган», а как двое мужчин, которые выстояли. Их родной город встретил их вечерней прохладой и знакомым запахом сосновой хвои. Но вместо того чтобы повернуть к родительским домам, машины отцов повели их к окраине, где городская черта плавно переходила в лес. — Это что, шутка? — Чонгук затормозил перед невысоким, современным коттеджем из темного дерева и панорамного стекла. Родители стояли у крыльца, переглядываясь с той самой заговорщицкой улыбкой, которую Тэхён не видел у них с детства. В руках у отца Чонгука блеснула связка ключей. — Мы подумали, что вам двоим нужно место, где не будет лишних глаз, — произнес господин Чон, протягивая ключи сыну. — Здесь тишина. И... здесь достаточно места для мастерской. Тэхён замер, глядя на огромные окна, в которых отражался закат. Он чувствовал, как Чонгук сжимает его ладонь — пальцы Чона были горячими, а хватка — почти до боли крепкой. Это было не просто здание. Это было официальное признание их права быть семьей. Внутри пахло свежим деревом, льняным маслом и тишиной. Мебели почти не было, только огромная кровать в спальне на втором этаже, стоявшая прямо под мансардным окном, через которое были видны первые звезды. Когда родители уехали, оставив их одних в этом огромном, пустом пространстве, Чонгук обернулся к Тэхёну. Его взгляд был тяжелым, потемневшим от переизбытка эмоций. — Тэхён-а... — выдохнул он, сокращая расстояние. Он подхватил Тэхёна под бедра, прижимая спиной к прохладной стене из необработанного кедра. Запах дерева смешался с ароматом кожи и мускуса Чонгука. Тэхён обхватил его шею, чувствуя, как под кожей Чона перекатываются жгуты мышц — результат четырех лет изнурительных тренировок. Тэхён не стал ждать. Его пальцы, длинные и чуткие, быстро справились с пуговицами рубашки Чонгука. Он хотел чувствовать его кожу — здесь и сейчас, в их собственном доме. Он потянул Чонгука на кровать. Ткань простыней была прохладной и хрустящей, но тела, соприкоснувшиеся на ней, горели. Тэхён навис сверху, блокируя лунный свет. Его движения были медленными, почти сакральными. Он прослеживал губами путь от ямки на шее Чонгука до самого низа живота, заставляя того судорожно выдыхать его имя в пустоту комнаты. — Ты мой, — прошептал Тэхён, и в этом доме это слово звучало как клятва. Он вошел в Чонгука глубоко, заполняя его полностью. Звук их тел в этой пустой, гулкой спальне казался оглушительным. Ритм был тягучим, как мед. Тэхён двигался так, будто хотел врасти в Чонгука, закрепиться в нем навсегда. Чонгук закинул голову, его кадык дергался при каждом толчке. Он больше не был тем колючим подростком, который бил первым. Теперь он был мужчиной, который умел отдавать. Его пальцы судорожно впивались в плечи Тэхёна, оставляя красные следы, а из горла вырывались низкие, гортанные звуки абсолютного наслаждения. Влажность кожи, ритм двух сердец, бьющихся в одну преграду грудной клетки. Тэхён чувствовал, как Чонгук плавится под ним, как его бедра дрожат от напряжения, а зрачки расширяются, поглощая всё пространство. В момент финала Чонгук выгнулся дугой, его голос сорвался на хриплый крик, который утонул в поцелуе Тэхёна. Они содрогались в унисон под светом звезд, пробивавшимся сквозь стекло, пока реальность не рассыпалась на мелкие, сверкающие осколки. Утром Тэхён проснулся от запаха свежесваренного кофе. Солнечный луч разрезал комнату пополам. Он спустился вниз и увидел Чонгука — тот стоял на террасе, босой, в одних домашних штанах, глядя на лес. Тэхён подошел и прижался сзади, утыкаясь носом между лопаток. Чонгук накрыл его руки своими. — Знаешь, о чем я думаю? — тихо спросил Чон. — О чем? — О том, что подвал школы «Сеган» кажется сном. Теперь у нас есть солнце. Тэхён улыбнулся, глядя на то, как свет играет на татуировках Чонгука. Их история, начавшаяся в темноте и лжи, наконец-то вышла на свет. И этот коттедж был не подарком родителей — он был фундаментом их собственного, настоящего мира. Новоселье планировалось как тихий вечер «для своих», но стоило дверям коттеджа открыться, как внутрь ворвался шум прошлой жизни. Друзей у них осталось немного — те немногие из университета и пара старых знакомых из школы, кто сумел разглядеть за масками Тэхёна и Чонгука нечто большее. Среди гостей был и Намджун — рассудительный старшекурсник из Сеула, и Чимин — единственный, кто в школьные годы не побоялся общаться с «тихоней» Тэхёном. Но вместе с ними пришел и Хосок, который притащил за собой Юнги — парня резкого, с тяжелым взглядом, который когда-то крутился в тех же кругах, что и отец Чонгука. Воздух в гостиной был пропитан запахом жареного мяса, дорогого вина и... невысказанного напряжения. Чонгук стоял у гриля на террасе, его белая футболка обтягивала плечи, а на лице блуждала непривычно мягкая улыбка. Тэхён расставлял закуски, то и дело касаясь плеча Чонгука, когда проходил мимо — открыто, не скрываясь. Стычка произошла, когда Юнги, прислонившись к дверному косяку, лениво обвел взглядом дом. — Значит, папочка всё-таки купил тебе прощение, Чон? — голос Юнги прозвучал сухо, с отчетливым привкусом желчи. — Уютное гнездышко. А я-то думал, ты в Сеуле зубы отрастил, а ты просто сменил одну золотую клетку на другую. Только теперь с... декоративным дополнением. Он кивнул в сторону Тэхёна, который в этот момент наливал вино. Рука Тэхёна не дрогнула, но в комнате мгновенно стало холодно. Чонгук медленно отложил щипцы для мяса. Его челюсть сжалась, а в глазах вспыхнул тот самый опасный огонь, который Тэхён надеялся больше никогда не увидеть. — Заткнись, Юнги, — тихо, но с угрозой произнес Чонгук, делая шаг внутрь дома. — Ты здесь гость только потому, что Хосок за тебя поручился. Не испытывай моё терпение в моём же доме. — Твоём доме? — Юнги усмехнулся, делая глоток из стакана. — Ты всё такой же цепной пес, Чонгук. Просто сменил хозяина на этого художника. Ты хоть понимаешь, как жалко выглядишь, когда заглядываешь ему в рот? Чонгук сорвался с места быстрее, чем кто-либо успел среагировать. Он впечатал Юнги в стену, схватив за грудки. Послышался звон бьющегося стекла — стакан Юнги вылетел из рук. — Чонгук, нет! — Чимин вскрикнул, а Хосок бросился их разнимать. Но Тэхён оказался быстрее. Он подошел и просто положил руку на предплечье Чонгука. Ладонь Тэхёна была прохладной, а прикосновение — властным. — Отпусти его, Чонгук-и, — спокойно сказал Тэхён. — Он просто завидует. Ему невыносимо видеть, что кто-то из нас смог стать свободным, пока он всё еще гниет в своих обидах. Чонгук тяжело дышал, его ноздри раздувались, а костяшки пальцев побелели. Он еще несколько секунд смотрел в глаза Юнги, а затем резко разжал руки. — Убирайся, — бросил Чонгук. — И не возвращайся. Когда дверь за Юнги и извиняющимся Хосоком захлопнулась, в доме повисла звенящая тишина. Друзья переглядывались, не зная, что сказать. Сцена близости: Очищение огнем Когда последние гости ушли, Чонгук сидел на полу на террасе, закрыв лицо руками. Его трясло от остаточного адреналина. Тэхён вышел к нему, неся две чашки чая, но, увидев состояние Чона, поставил их на пол и просто сел сзади, обнимая его со спины. — Я чуть не сорвался, — хрипло произнес Чонгук. — Я снова стал тем уродом. — Нет, — Тэхён целовал его в затылок, вдыхая запах его кожи. — Ты защищал наш дом. Но теперь давай оставим это снаружи. Он потянул Чонгука внутрь, прямиком в спальню. Им нужно было смыть этот вечер, эту копоть чужих слов. Тэхён раздевал его рывками, отбрасывая одежду в сторону. В спальне горела всего одна лампа, отбрасывая длинные тени на потолок. Тэхён толкнул Чонгука на кровать и навис сверху, фиксируя его запястья над головой. — Смотри на меня, — приказал Тэхён. Его голос был низким, в нем вибрировала та самая сила, которая всегда подчиняла Чонгука. — Ты — это не твои кулаки. Ты — это то, как ты любишь меня. Он вошел в него без долгих прелюдий — грубо, глубоко, выбивая из Чонгука остатки злости. Это был не нежный секс, это была борьба за право быть собой. Тэхён толкался ритмично и мощно, заставляя кровать скрипеть, а Чонгука — выгибаться дугой, впиваясь ногтями в ладони Тэхёна. Влажность кожи, соленый вкус слез на щеках Чонгука (он сам не заметил, как они потекли от облегчения), запах кедрового дерева и горячего тела. Тэхён видел, как лицо Чона меняется: ярость уходила, уступая место чистому, незамутненному наслаждению. — Тэхён-а... мой... — стонал Чонгук, обхватывая бедра Тэхёна ногами, затягивая его в себя еще глубже. Это было искупление. Тэхён забирал всю его боль, всю его неуверенность, замещая их своим весом, своим дыханием, своей неистовой страстью. В момент финала они оба замерли, содрогаясь в унисон, пока тишина леса за окном не поглотила их последние крики. Они лежали в темноте, сплетенные телами. — Теперь это наш дом, — прошептал Чонгук, прижимаясь к груди Тэхёна. — Теперь — точно наш, — ответил Тэхён, закрывая глаза. Вечер для Хосока и Юнги закончился в тяжелом, вязком молчании. В салоне старого седана Хосока пахло остывшим кофе и сигаретным дымом. Юнги сидел на пассажирском сиденье, откинув голову на подголовник, и невидящим взглядом смотрел на мелькающие огни пригородного шоссе. Его кулаки все еще были сжаты, а на шее алел след от хватки Чонгука. — Ты перегнул, Юнги. Сильно перегнул, — голос Хосока был лишен привычной жизнерадостности. Он крепко сжимал руль, не поворачивая головы. — Да плевать, — огрызнулся Юнги, но голос подвел его, сорвавшись на хрип. — Ты видел их? Эти двое... они светятся так, будто открыли чертов секрет бессмертия. Чонгук всегда был псом, Хо. А теперь он домашний кот. Противно смотреть. — Тебе не противно. Тебе больно, — Хосок резко затормозил у обочины, глуша мотор. В машине стало оглушительно тихо. — Тебе больно, потому что Чонгук нашел в себе силы сжечь всё дотла и построить заново. А ты до сих пор греешься у углей, которые давно остыли. Юнги ничего не ответил. Он рывком открыл дверь, выходя в сырую ночную прохладу. Хосок вышел следом. Они стояли у капота, глядя на темный лес, окружавший дорогу. Юнги достал сигарету, но пальцы дрожали так сильно, что зажигалка несколько раз чиркнула впустую. Хосок подошел сзади, забирая зажигалку и прикуривая ему сам. — Убирайся из моей головы, Хо, — прошептал Юнги, затягиваясь так глубоко, что легкие обожгло. — Не уберусь. Потому что ты единственный, кто остался у меня из той жизни, — Хосок развернул его к себе, хватая за плечи. Его взгляд был прямым, лишенным всякой мягкости. — Прекрати кусаться. Чонгук и Тэхён — это не мы. У них свой путь. У нас — свой. Юнги дернулся, пытаясь высвободиться, но Хосок прижал его к дверце машины. В этом жесте не было агрессии Чонгука, только отчаянное желание достучаться. Запах парфюма Хосока — цитрусовый, яркий — смешался с горьким табаком Юнги. Юнги ударил Хосока в грудь — слабо, скорее для проформы, но Хосок перехватил его руки, прижимая к металлу машины. — Хватит бежать, Юнги-я. Они столкнулись губами — это не был поцелуй, это была схватка. Юнги кусался, выплескивая всю свою желчь и разочарование от увиденного в коттедже счастья. Хосок принимал всё: и удары, и яд. Его руки скользнули под куртку Юнги, обжигая холодную кожу на пояснице. Здесь, на обочине пустой трассы, под равнодушным светом луны, Юнги наконец сдался. Его колени подогнулись, и Хосок подхватил его, опуская на заднее сиденье автомобиля. В тесном пространстве салона пахло кожей и старым винилом. Юнги стянул с Хосока футболку, впиваясь пальцами в его лопатки. Его движения были резкими, лихорадочными. Ему нужно было заглушить этот зудящий голос в голове, который твердил, что он — единственный, кто остался за бортом. Хосок вошел в него — глубоко, с властным стоном, который заполнил всё пространство машины. Юнги закинул голову, ударяясь затылком о стекло, и его глаза закатились. Ритм был рваным, тяжелым. Подвеска машины поскрипывала в такт их движениям. Влажность кожи, запах пота, спертый воздух салона и глухие удары тел о сиденье. Юнги хрипел, его пальцы царапали обивку, когда Хосок толкался глубже, выбивая из него всю спесь и напускное безразличие. Это было не про любовь — пока что. Это было про выживание. Про то, как не дать друг другу окончательно замерзнуть. Когда финал накрыл их, Юнги уткнулся лбом в плечо Хосока, судорожно вдыхая его запах. Его тело обмякло, теряя привычную жесткость. Они сидели в полумраке салона, приводя одежду в порядок. Юнги молча смотрел в окно на занимающийся рассвет. — Мы не поедем больше к ним? — тихо спросил Хосок, заводя мотор. Юнги долго молчал, потирая лицо ладонями. — Нет. Пусть живут. У них там слишком много света для таких, как мы. Хосок кивнул, включая передачу. Машина плавно тронулась с места, увозя их прочь от коттеджа в лесу — обратно в их собственный мир, где не было панорамных окон, но зато был кто-то, кто не давал упасть в самую бездну.