Клеймо Мафии

Убежище Блейза, две недели спустя Прошло четырнадцать дней с того момента, как Блэквуд рухнул на пол церемониального зала. Четырнадцать дней допросов, официальных бумаг, передач показаний и бесконечных встреч с аврорами. Совет старейшин был распущен, его члены арестованы. Блэквуд сидел в Азкабане в одиночной камере, без права на апелляцию. Блейз подписал все необходимые документы, отказавшись от наследства и подтвердив, что не имеет претензий к Министерству. — Он там и сгниёт, — сказал Блейз, когда они в последний раз выходили из зала суда. — И мне плевать. — Ты уверен, что не хочешь его навестить? — спросил Драко. — А ты хотел бы навестить отца, если бы он сидел в тюрьме? — Нет, — честно ответил Драко. — Но у меня с отцом всё сложнее. — У всех сложнее, — Блейз пожал плечами. — Ладно. Давайте уже закончим с этим. Я хочу напиться. И вот теперь они сидели в гостиной убежища, которое на одну ночь превратилось в импровизированный бар. Блейз достал из своих запасов несколько ящиков с огневиски, вином и маггловским пивом, которое Тео привёз из очередной поездки в Лондон. — Три дня, — сказала Гермиона, поднимая бокал. — У нас есть три дня, чтобы не думать о работе. Никаких маховиков, никаких мафий, никаких советов старейшин. — И никаких отцов-тиранов, — добавил Блейз, чокаясь с ней. — И никаких раненых плеч, — сказал Драко, потирая уже зажившее место. — И никаких предателей среди своих, — вздохнула Джинни, косясь на Гарри. — Что? — Гарри поднял бровь. — Я никогда не был предателем. — Ты предал нашу диету, когда съел мой пудинг вчера, — усмехнулась Джинни. — Это был не пудинг. Это был пирог. — Какая разница? — Принципиальная, — Гарри взял бокал. — Пирог — это пирог. Пудинг — это пудинг. — Ты невыносим, — Джинни закатила глаза. — А ты прекрасна, — он чокнулся с ней. Тео сидел в углу с бутылкой огневиски и задумчиво смотрел на пламя в камине. — Тео, ты с нами? — спросил Блейз. — Я с вами, — ответил Тео. — Просто думаю. — О чём? — О том, сколько ещё маховиков я успею перебрать за эти три дня. — Ни одного, — сказала Гермиона. — Ты отдыхаешь. Приказ. — Ты мне не начальник. — Я Крестная мать — в криминальном мире означает главу преступного синдиката, обладающего абсолютной властью над своей «семьёй» и территорией. Это хуже. Тео усмехнулся и отставил бутылку. — Ладно. Один день без работы. — Три дня, — поправил Драко. — Два. — Три. — Два с половиной. — Договорились, — сказала Гермиона. — Два с половиной. Они чокнулись. Пэнси не было. Она ушла ещё до того, как они начали — сказала, что хочет возобновить дела в сети салонов и бутиков. — Алкоголь портит фигуру, — заявила она, надевая пальто. — И портит репутацию. А мне нужно, чтобы мои клиентки думали, что я пью только шампанское по утрам. — Ты пьёшь шампанское по утрам? — спросила Джинни. — Нет. Но они не должны этого знать, — Пэнси поправила причёску. — Веселитесь без меня. Если кто-то умрёт от передоза, зовите — я организую похороны со скидкой. — Спасибо, — сказал Драко. — Ты очень заботливая. — Знаю, — она вышла, и дверь за ней закрылась. — Странная женщина, — заметил Тео. — Самая странная из нас, — согласился Блейз. — Поэтому она и выжила. Они пили. Сначала чинно, с тостами и воспоминаниями. Потом — быстрее, громче и веселее. Джинни поставила музыку — старые маггловские песни, которые она нашла на каком-то зачарованном радио. Гермиона сначала морщилась, но через пару бокалов вина начала подпевать. — Ты умеешь петь? — спросил Драко, глядя на неё с удивлением. — Я умею делать вид, что умею, — ответила она. — Ужасно получается, — подтвердил Гарри, затыкая уши. — Сам попробуй, умник, — огрызнулась Гермиона и продолжила петь. Джинни танцевала посреди комнаты, размахивая руками. Блейз пытался изобразить что-то похожее на танец, но больше напоминал пьяного краба. — Ты ужасно двигаешься, — сказал ему Тео. — А ты вообще не двигаешься, — парировал Блейз. — Иди сюда, я научу тебя. — Не надо, — Тео отодвинулся. — Надо, — Блейз схватил его за руку и вытащил из кресла. Тео, который обычно был серьёзным и молчаливым, неожиданно расслабился и начал двигаться в такт музыке. Неловко, но искренне. — О боже, — сказал Драко. — Я это вижу. — Ты это видишь, — подтвердил Гарри. — И ты никогда этого не забудешь. — Я хочу это забыть. — Выпей ещё, — посоветовала Гермиона. Драко выпил. Через час они сидели на полу, обмениваясь историями, которые не рассказывали никому. Блейз признался, что в детстве боялся пауков. — Ты боялся пауков? — переспросил Драко. — Ты, который владеет ломбардом с тёмными артефактами? — Пауки — это страшно, — серьёзно ответил Блейз. — У них восемь ног. Это неестественно. — У тебя тоже неестественно, — сказал Тео. — Ты боишься пауков, но не боишься своего отца-убийцу. — Пауки хуже, — Блейз отхлебнул пива. — Отец хотя бы был предсказуем. А пауки — нет. — Логика железная, — усмехнулся Гарри. Джинни рассказывала, как в детстве подкладывала лягушек в постель Фреда и Джорджа. — Они в ответ подложили мне змею, — сказала она. — Настоящую. Я закричала так, что проснулся весь дом. — И что сделала мама? — спросила Гермиона. — Мама сказала, что мы все идиоты, и ушла спать дальше. — Мудрая женщина, — заметил Драко. — Мудрейшая, — согласилась Джинни. Гарри пытался рассказать анекдот про аврора и вампира, но забыл середину и закончил фразой «...и тогда он сказал: «Я не люблю чеснок»». Никто не понял, но все засмеялись. — Ты ужасный рассказчик, — сказала Гермиона. — Я знаю, — Гарри улыбнулся. — Поэтому я и стал аврором, а не комиком. — Авроры тоже должны уметь шутить, — заметил Тео. — Чтобы разряжать обстановку. — Я разряжаю обстановку заклинаниями, — ответил Гарри. — Это эффективнее. — Спорно, — сказал Драко. Они спорили ещё полчаса о том, что эффективнее — шутка или заклинание, и в конце концов согласились, что лучше всего работает и то и другое вместе. — Как мы, — сказал Блейз, поднимая бокал. — Мы — команда. Мы — семья. Мы — те, кто выжил. — И те, кто пьёт, — добавил Тео. — И те, кто пьёт, — согласился Блейз. Они чокнулись. Музыка сменилась на что-то медленное. Джинни прижалась к Гарри, и они начали медленно танцевать, не обращая внимания на остальных. — Они милые, — сказала Гермиона, глядя на них. — Отвратительно милые, — поправил Драко. — Но мы их прощаем. — Потому что они наши? — Именно, — кивнул он. Тео и Блейз устроили соревнование — кто больше отожмётся. Тео сделал двадцать, Блейз — пятнадцать и упал на пол, жалуясь на боль в спине. — Ты старый, — сказал ему Тео. — Я элегантный, — ответил Блейз, не поднимаясь с пола. — Элегантность не требует силы. — Элегантность требует виски, — заметил Драко, протягивая ему бутылку. — Согласен, — Блейз сделал глоток прямо из горла. Гермиона сидела на подоконнике и смотрела на них. На Гарри и Джинни, которые танцевали в центре комнаты. На Тео, который пытался поднять Блейза с пола. На Драко, который разливал остатки вина по стаканам. — Ты улыбаешься, — сказал Драко, подходя к ней. — Улыбаюсь, — согласилась она. — Впервые за долгое время. — Впервые за долгое время, — повторила она. — Это приятно. — Что именно? — Сидеть здесь. Смотреть на вас. Не думать о том, кто умрёт завтра. — Завтра никто не умрёт, — сказал Драко. — Завтра мы будем спать до обеда, а потом закажем пиццу. — Маггловскую? — Маггловскую. С ананасами. — Ты извращенец, Малфой. — А ты сноб, Грейнджер. Идеальная пара. — Мы не пара, — привычно ответила она. — Мы — команда, — поправил он. — Сегодня — команда, которая отдыхает. Она взяла у него стакан и сделала глоток. — Ты прав, — сказала она. — Сегодня — только отдых. Они чокнулись. В комнате играла музыка, горел камин, и никто не думал о работе. Никто не думал о мафии. Никто не думал о завтрашнем дне. Только здесь и сейчас. Три дня свободы. Убежище Блейза, 02:48 ночи Тео первым сдался. Он сидел в кресле, вытянув ноги, с пустой бутылкой огневиски в руке, и его голова медленно клонилась к плечу. Последнее, что он сказал перед тем, как отключиться, было: «Маховики… надо проверить… завтра…» — и он засопел. — Тео в отключке, — констатировал Блейз, глядя на друга. — Я тоже скоро. — Ты уже, — заметил Драко. — Ты икаешь каждые пять секунд. — Это от виски, — Блейз икнул. — И от пива. Мне говорили не запивать виски пивом. — Кто говорил? — Все. Я не послушал. Блейз встал, пошатнулся, сделал два шага в сторону туалета и исчез за дверью. Через минуту оттуда донеслись характерные звуки. — Он обнимает унитаз, — сказала Джинни, прислушиваясь. — У него это хорошо получается, — усмехнулся Гарри. — У него талант. — Пойдём, — Джинни потянула мужа за руку. — Пока он не решил, что унитаз — его новый лучший друг. — Куда? — В комнату, — она улыбнулась. — Мы тоже заслужили отдых. Гарри не стал спорить. Они вышли, оставив Гермиону и Драко вдвоём в гостиной. Тео спал в кресле, издавая тихие посапывания. Из туалета доносилось приглушённое бормотание Блейза — он, кажется, объяснял унитазу свои финансовые проблемы. — Жарко, — сказала Гермиона, проводя рукой по шее. — У них здесь кондиционера нет? — Это убежище, а не спа-салон, — ответил Драко. — Хочешь, открою окно? — Не поможет. Я пойду переоденусь. Она встала, слегка покачнувшись — вино давало о себе знать, но не настолько, чтобы падать. Она прошла в свою комнату, открыла шкаф и достала те самые шорты — чёрные, кружевные, слишком короткие. Потом порылась в поисках футболки. Свитер был слишком тёплым. Она нашла старую майку — белую, тонкую, которая когда-то была частью пижамы. Она едва закрывала пупок. — Сойдёт, — сказала она себе. Она переоделась, собрала волосы в высокий пучок, чтобы не мешали, и посмотрела в зеркало. Шорты сидели так, как она и ожидала — вызывающе. Майка обтягивала грудь и заканчивалась на пару сантиметров ниже. Пучок оголял шею. — Ты пьяна, — сказала она отражению. — Но не настолько, чтобы не понимать, что делаешь. Она вернулась в гостиную. Драко сидел на диване, развалившись, с бутылкой огневиски в одной руке и стаканом в другой. Он выглядел так, будто мог выпить ещё бутылку и не поморщиться — расслабленный, с полузакрытыми глазами, но с осанкой человека, который привык контролировать себя даже в таком состоянии. Увидев её, он замер. Бутылка замерла на полпути к стакану. — Это… — он моргнул. — Это не спортивные штаны, Грейнджер. — Это майка и шорты, — ответила она, садясь на другой конец дивана. — Мне было жарко. — Теперь мне стало жарко, — он поставил бутылку на стол и откинулся на спинку. — Ты издеваешься надо мной? — Я переодеваюсь для комфорта, Малфой. Не для тебя. — А я смотрю для удовольствия, — он не отвёл взгляд. — Не для тебя. Для себя. Она взяла свой бокал — в нём ещё оставалось вино — и сделала глоток. — Ты невыносим. — А ты выглядишь сексуально, — он наклонил голову, рассматривая её. — Пучок тебе идёт. Открывает шею. А шея у тебя… — он сделал паузу, — длинная. Изящная. Я бы сказал, лебединая, но это будет слишком пафосно. — Скажешь ещё, что я грациозная. — Ты грациозная, когда не убиваешь людей голыми руками, — он усмехнулся. — Когда убиваешь, ты страшная. — Спасибо. — Это комплимент, — он сделал глоток огневиски. — Знаешь, Грейнджер, когда ты в этих шортах, я забываю, что ты — крестная мать Лондона. Я вижу просто женщину. С длинными ногами и… — И что? — она подняла бровь. Он смотрел на неё долгим взглядом. Потом протянул руку и взял её бокал. — Ты не пьёшь, — сказал он. — Ты делаешь вид, что пьёшь. Каждый второй бокал ты пропускаешь. — Я считаю, — ответила она. — Иначе буду как Блейз. — Блейз — слабак, — Драко налил ей вина. — Пей. Ты заслужила. — Я заслужила трезвую голову. — А я заслужил компанию, — он вернул ей бокал. — Не заставляй меня пить одному. Это грустно. Она сделала глоток. — Ты пьёшь за двоих, Малфой. Тебе и так достаточно. — Недостаточно, — он откинулся на спинку и посмотрел в потолок. — Знаешь, что я хочу? — Чтобы я сняла майку? — Нет, — он усмехнулся. — Хотя это тоже неплохая идея. Но нет. Я хочу, чтобы ты перестала напрягаться. Ты даже когда пьяна, сидишь как на собеседовании. Спина прямая, плечи расправлены, подбородок поднят. Расслабься, Грейнджер. Никто тебя сейчас не съест. — Ты можешь съесть. — Я не кусаюсь, — он помолчал. — Ладно, иногда кусаюсь. Но только если попросишь. — Не дождёшься. — Уже дождался один раз, — он посмотрел на неё. — Ты застонала. Помнишь? — Это был вздох. — Это был стон, — он наклонился ближе. — Я слышал. И я запомнил. И мне понравилось. Она не отодвинулась. — Ты пьян, Малфой. — Я пьян, — согласился он. — Но я помню всё. Каждый раз, когда ты краснеешь. Каждый раз, когда твоё дыхание сбивается. Каждый раз, когда ты смотришь на меня так, будто хочешь ударить или… — Или? — Или поцеловать, — он закончил фразу, глядя ей в глаза. — Разница между этими двумя действиями иногда очень маленькая. Особенно с тобой. — Ты философствуешь. — Я флиртую, — поправил он. — Есть разница. — Какая? — Философы задают вопросы. Я даю ответы, — он провёл пальцем по своему стакану. — Например, сейчас я могу сказать, что ты хочешь, чтобы я коснулся твоей ноги. Потому что ты уже пять минут смотришь на свою левую ногу, а потом на меня. — Я смотрю на тебя, потому что ты говоришь глупости. — А на ногу смотришь, потому что думаешь, не положить ли её мне на колени, — он усмехнулся. — Положи. Я не против. — Ты самоуверенный мудак. — А ты — сексуальная убийца в кружевных шортах, — он поднял свой стакан. — За нас. За то, что мы оба ещё живы. Она чокнулась. — За то, что мы не умерли. — За то, что мы ещё не убили друг друга. Они выпили. Драко поставил стакан и вдруг потянулся к её ноге — не резко, а медленно, давая ей время отдёрнуть. Она не отдёрнула. — Твоя кожа холодная, — сказал он, касаясь пальцами её колена. — Тебе правда было жарко? — А тебе? — Мне сейчас очень жарко, — он провёл пальцем по её бедру, останавливаясь на кружевной кайме шорт. — Это безумие, Грейнджер. Ты знаешь, что ты делаешь? — Я сижу на диване и пью вино. — Ты сидишь на диване в шортах, которые показывают твои трусы, и пьёшь вино, — он поднял на неё глаза. — А я сижу рядом и пытаюсь не сойти с ума. — У тебя хорошо получается? — Пока да, — он убрал руку. — Но если ты ещё раз посмотришь на меня так… — Как? — Как сейчас, — он наклонился к её лицу. — С прищуром. С намёком. С тем самым взглядом, который ты бросала на меня в ресторане, когда я сказал, что хочу на тебе жениться. — Фиктивно. — Неважно, — он усмехнулся. — Важно, что ты покраснела тогда. И краснеешь сейчас. — Это от вина. — Это от меня, — он откинулся обратно на диван, но его взгляд остался на ней. — Ты сегодня слишком трезвая, Грейнджер. Надо это исправить. — Я не хочу быть пьяной. — А кем ты хочешь быть? — Живой, — она сделала глоток. — И свободной. — Ты свободна, — он взял бутылку и налил себе ещё. — Ты всегда была свободна. Просто не замечала. — А ты? — Я — раб своих привычек, — он усмехнулся. — Например, привычки пялиться на тебя. Это уже хроническое. — Лечись. — Не хочу, — он сделал глоток. — Умереть хочу, но с открытыми глазами. Чтобы в последний момент видеть тебя. — Ты драматик, Малфой. — А ты — единственная, кто это терпит, — он поставил бутылку. — Знаешь, что я сейчас вижу? — Что? — Как свет от камина падает на твою шею, — он кивнул в сторону огня. — И как твоя ключица блестит. Там, где майка сползла. Ты не поправляешь. Специально? — Случайно. — Снова врёшь, — он улыбнулся. — Но мне нравится. Ври чаще. Она допила вино и поставила бокал. — Ещё? — Нет, — она покачала головой. — Этот я пропускаю. — Ты уже пропустила три. — Считаешь? — Считаю, — он взял её бокал и налил себе. — Ладно. Я выпью за тебя. — Пей. Он выпил. Потом поставил бокал и посмотрел на неё. — Грейнджер. — Что? — Твои шорты, — он кивнул. — Они действительно сексуальные. Но майка… майка лучше. — Почему? — Потому что она белая, — он усмехнулся. — И тонкая. И я вижу, что под ней. — Ты не видишь. — Вижу, — он наклонился ближе. — Ты не надела лифчик. Она не отодвинулась. — Жарко. — Жарко, — повторил он. — И мне сейчас очень жарко, Грейнджер. Ты это специально? — А если да? Он замер. Его глаза потемнели. — Тогда я не ручаюсь за себя, — сказал он тихо. — Не ручайся, — ответила она. Он смотрел на неё долгих пять секунд. Потом откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. — Ты играешь с огнём, Грейнджер. — А ты — с моим терпением, — она встала, подошла к окну и открыла его. — Свежий воздух. Нужно проветрить. — Проветри, — сказал он, не открывая глаз. — Но я всё равно чувствую твой запах. — Чем я пахну? — Кофе, вином и… тобой, — он открыл глаза и посмотрел на неё. — Я не знаю, как это назвать. Но это сводит меня с ума. — У тебя богатое воображение. — У тебя богатое тело, — он усмехнулся. — Я смотрю и наслаждаюсь. — Не смотри. — Не могу, — он покачал головой. — Это сильнее меня. Она вернулась на диван, но села ближе — почти вплотную. — Грейнджер… — Молчи, — сказала она. — Пей. — Не хочу пить, — он повернулся к ней. — Хочу смотреть. — Смотри. Он смотрел. Долго. Медленно. Спускаясь взглядом от её глаз к губам, к шее, к ключицам, к майке, к шортам. — Ты, — сказал он, — самая красивая женщина, которую я видел. И самая бесячая. — Спасибо. — Это не комплимент, — он усмехнулся. — А я думала, комплимент. — И то и другое, — он взял её за руку. — Твои пальцы холодные. — А твои горячие. — У нас разная температура, — он провёл большим пальцем по её ладони. — Как у дня и ночи. — Ты поэт, Малфой. — Я пьяница, Грейнджер, — он поднёс её руку к своим губам и поцеловал кончики пальцев. — Сегодня — точно. Она не убрала руку. — Ты целуешь мои пальцы. — А ты не убираешь, — он посмотрел на неё. — Значит, тебе нравится. — Может быть, — она улыбнулась. — Но не признаюсь. — И не надо, — он отпустил её руку. — Я и так знаю. Они сидели молча, глядя в огонь. Тео посапывал в кресле. Из туалета больше не доносилось ни звука — Блейз, видимо, уснул на холодном полу. — Ты слышишь? — спросил Драко. — Что? — Тишину, — он повернулся к ней. — Никто не хочет нас убить. Никто не шантажирует. Никто не требует отчётов. — Это ненадолго. — Но сейчас — тихо, — он накрыл её руку своей. — Давай насладимся этим. Она не убрала руку. — Давай, — согласилась она. 39 минут спустя Огонь в камине почти догорел, оставляя после себя лишь красные угли, которые отбрасывали на стены танцующие тени. Тишину нарушало только ровное посапывание Тео в кресле да редкое бормотание Блейза из туалета — он, кажется, решил, что унитаз — его новый лучший друг, и теперь жаловался ему на жизнь. Драко сидел на диване, откинув голову на спинку, и смотрел на Гермиону полузакрытыми глазами. Его дыхание было глубоким и ровным, но внутри всё кипело. Он провёл рукой по лицу, потом по шее, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — Грейнджер, — сказал он, и его голос стал низким, хриплым. — Я больше не выдерживаю. — Чего? — она сидела на противоположном конце дивана, поджав под себя ногу, и крутила в руках пустой бокал. — Твоих игр, — он повернул голову к ней. — Ты дразнишь меня уже час. Это жестоко. — Я просто сижу, — она пожала плечами, и майка сползла с плеча ещё ниже. — Ты сам себя дразнишь. — Ты сидишь в шортах, которые показывают твою задницу, и в майке, через которую видно всё, — он провёл рукой по своим джинсам, поправляя их — там, где стало тесно. — И ты говоришь, что просто сидишь. — А что я должна делать? — она улыбнулась — пьяно, нахально, с вызовом. — Надеть балахон? — Да, — он кивнул. — Или уйти в свою комнату. — А ты уйдёшь? — Нет. — Тогда не жалуйся, — она поставила бокал и встала. Она встала перед ним спиной — медленно, очень медленно, давая ему возможность рассмотреть каждый сантиметр. Шорты натянулись на бёдрах, кружево виднелось из-под края. Майка задралась, открывая полоску голой поясницы. Драко сглотнул. Она наклонилась — за бутылкой неоткрытого вина, которая стояла на полу у дивана. Спина выгнулась, шорты натянулись ещё сильнее, оголяя ягодицы настолько, насколько это было возможно. Она замерла в этом положении на несколько секунд, медленно поворачивая голову и глядя на него через плечо. В её глазах был смех. Его глаза были голодными. Она выпрямилась так же медленно, бутылка в руке. Поправила майку — но не так, чтобы прикрыться, а так, чтобы она снова сползла с плеча. — Грейнджер, — его голос сел. — Если ты сейчас сделаешь хоть что-то сексуальное ещё раз, ты об этом пожалеешь. — Обещаешь? — она усмехнулась. — Не говори потом, что я не предупреждал, — он сжал подлокотник дивана так, что костяшки побелели. Гермиона рассмеялась — громко, искренне, запрокинув голову. Смех пьяный, расслабленный, провоцирующий. Она открыла бутылку зубами — ловко, как заправский алкоголик — и сделала большой глоток прямо из горла. Вино потекло по подбородку, по шее, вниз по майке. Она вытерла губы тыльной стороной ладони и сделала ещё глоток. И ещё. Достаточно много, чтобы если что-то и случилось — она не пожалела бы об этом утром. Или пожалела, но не вспомнила бы. Или вспомнила, но сделала вид, что не помнит. — Иди сюда, — сказал Драко, протягивая руку. Она шагнула к нему, но не села рядом — встала перед ним, покачивая бёдрами. — Садись, — приказал он. — Не хочу. Он схватил её за руку и дёрнул на себя. Она не ожидала — потеряла равновесие и упала. Не рядом с ним, а прямо на него — спиной к его груди, между его ног. Её ноги разъехались в стороны, когда она плюхнулась на его колени. Шорты задрались до предела, кружево почти полностью открыто. — Осторожно, — выдохнула она, чувствуя, как его руки тут же легли ей на бёдра. — Сама виновата, — прошептал он ей в ухо. Она не стала вставать. Вместо этого она сделала ещё глоток и начала устраиваться поудобнее. Бёдра задвигались — вверх, в стороны, вверх, в стороны. Она ерзала на его коленях, неосознанно или нарочно — он не знал. Но каждое её движение заставляло его сжимать зубы. — Ты издеваешься, — прохрипел он, сжимая её бёдра так, что пальцы вдавились в кожу. — Мне неудобно, — ответила она, продолжая двигаться. — Ты сам меня посадил. Она сделала ещё глоток вина, запрокинув голову, и её затылок коснулся его плеча. Он чувствовал её запах. Чувствовал тепло её тела. Чувствовал, как её ягодицы давят на его бёдра — и как тяжело становится в его джинсах с каждой секундой. — Грейнджер, — его голос был почти стоном. — Ммм? — она повернула голову, и её губы оказались в сантиметре от его шеи. Он не выдержал. Его руки скользнули по её плечам, спустили бретели майки вниз, оголяя плечи. Ткань поползла, открывая ключицы, открывая грудь почти до сосков. Она не сопротивлялась — только выгнулась, подставляя шею. Он наклонился и укусил её плечо. Не нежно — больно. Зубы впились в кожу, и она вздрогнула, но не отодвинулась. Он провёл языком по укусу, потом снова укусил — рядом, ниже, ближе к шее. — Ты пахнешь вином, — прошептал он, вжимаясь губами в её кожу. — А ты — потом и виски, — ответила она. Он укусил её шею — там, где бьётся пульс. Она выгнулась, и из её горла вырвался тихий звук — не стон, не вздох, нечто среднее. Он замер. — Ах, вот оно что, — его голос был низким, почти рычащим. Он провёл языком по её мочке уха, потом укусил — не сильно, но достаточно, чтобы она снова издала тот же звук. — Твоя эрогенная зона. — Заткнись, — выдохнула она. — Уши, — он усмехнулся ей в ухо. — Кто бы мог подумать. У такой громкой женщины — уши. Он укусил сильнее, и она дёрнулась, но не от боли — от того, что внутри всё сжалось. — Ещё? — прошептал он. — Я убью тебя, — ответила она, но её голос дрожал. Он засмеялся — тихо, хрипло, и в этом смехе было что-то животное. Она резко встала. Так, что он не успел её удержать. Развернулась к нему лицом. Её глаза горели — не от вина, от злости, от желания, от всего сразу. — Ты, — сказала она, глядя на него сверху вниз, — перешёл черту. Она села на него обратно — теперь лицом к лицу. Ноги по обе стороны его бёдер. Шорты задрались окончательно. Майка сползла так, что её грудь была почти полностью открыта. Она отвесила ему пощёчину. Сильную. Звонкую. Голова мотнулась в сторону, и он прикусил язык — до крови. Во рту стало солёно. — Сука, — прошептал он, поворачиваясь обратно. Она не дала ему сказать больше. Она вцепилась в его волосы, притянула к себе и поцеловала — грубо, жадно, кусая его губы, всасывая их, смешивая его кровь с остатками вина на своих губах. Он ответил тем же. Его руки сжали её ягодицы — так сильно, что она вскрикнула в поцелуй. Пальцы вдавливались в кожу через тонкую ткань шорт, оставляя синяки. Он целовал её шею — кусал, всасывал, оставляя тёмные следы, которые будут видны завтра. Она не сопротивлялась. Только выгибалась, прижимаясь к нему всем телом. Его руки двигались по её телу. Одна сжимала её ягодицу, пальцы скользили под ткань шорт, оголяя её задницу почти полностью. Другая — скользнула вверх, под майку, сжала её грудь. Больно. Пальцы надавили на сосок, сжали, оттянули, покрутили в фалангах. Она застонала — громко, не сдерживаясь. Он оторвался от её шеи и посмотрел на неё. Глаза тёмные, зрачки расширены, на губах кровь. — Ещё? — спросил он. — Ещё, — выдохнула она. Он сжал её горло. Не сильно — просто положил ладонь, надавил пальцами на пульсирующие точки. Она запрокинула голову, открывая шею, и он снова впился в неё зубами. Его рука на горле сжалась чуть сильнее — она чувствовала, как перехватывает дыхание. Не до боли, но до грани. — Ты, — прошептал он ей в шею, — моя. — Ничья, — выдохнула она, хватая ртом воздух. Он затянул хватку ещё на секунду, потом отпустил. Она втянула воздух, как после долгого ныряния. Его рука снова сжала её ягодицу — пальцы впились, натягивая ткань шорт так, что кружево врезалось в кожу. Она задвигалась на нём — неосознанно, подчиняясь ритму, который задавало её тело. Он замер, чувствуя каждое её движение через ткань джинсов. — Грейнджер, — прохрипел он. — Если ты не остановишься… — Заставь, — ответила она, глядя ему в глаза. Он сжал её ягодицы так сильно, что она вскрикнула. Потом наклонился и укусил её за сосок — через ткань майки. Она выгнулась, вцепившись ногтями ему в спину. — Ты заплатишь за это, — прошептал он. — Плати, — ответила она, тяжело дыша. Он откинулся на спинку дивана, увлекая её за собой. Она оказалась сверху, его руки на её бёдрах, её руки на его плечах. Их дыхание смешивалось. В камине догорали последние угли. Тео спал в кресле. Блейз обнимал унитаз. Никто не мог это остановить. Даже они сами. — Знаешь что? — сказал он, и его голос был низким, почти чужим. — Что? — она усмехнулась, всё ещё сверху. Он резко встал. Одним движением. Схватил её за талию, перекинул через плечо — грубо, быстро, не спрашивая разрешения. Она охнула от неожиданности, но не закричала. Вместо этого она потянулась вниз, нашарила бутылку вина на полу и схватила её. — Ты ненормальный, — сказала она, болтаясь у него на плече. — А ты — тяжёлая, — ответил он, шагая к выходу из гостиной. — Неправда. — Правда. Твои шорты весят тонну. Одного кружева там на килограмм. Она рассмеялась — громко, пьяно, и сделала большой глоток из горла. Вино потекло по подбородку, капнуло ему на спину. Он не обратил внимания. Он нёс её по коридору, толкнул дверь своей комнаты ногой, вошёл. Не включал свет — только лунный свет из маленького окна. Гермиона пила вино, пока он нёс её, и когда он добросил её до кровати, она едва не поперхнулась. Он швырнул её на матрас — не аккуратно, а так, что она подскочила и откатилась к стене. Бутылка выпала из её руки, но он поймал её, не дав разлиться. — Моё, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Не жадничай, — ответила она, откидывая волосы с лица. Он запрокинул голову и допил вино — большими глотками, не отрываясь, пока бутылка не опустела. Потом бросил её на пол, где она глухо стукнулась о ковёр. — Теперь моё, — повторил он и навис над ней. Он упёрся руками по обе стороны от её головы, нависая всем телом. Она лежала на спине, растрёпанная, с припухшими губами, с засосами на шее, с майкой, которая ничего не скрывала. Шорты сбились, оголяя бёдра. — Драко, — сказала она, и в её голосе появилась усмешка. — Что? — Я уверена, как сильно ты меня хочешь, — она провела языком по губам. — Я даже чувствую. Прямо сейчас. Упирается в меня. Он не отодвинулся. Наоборот — прижался сильнее, давая ей почувствовать. Ткань джинсов не скрывала ничего. — И что? — спросил он, глядя ей в глаза. — Ничего, — она улыбнулась. — Об этом я подумаю позже. А сейчас… сейчас ты будешь мучиться. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — она положила руки под голову и вытянулась, демонстрируя себя. — Хочешь — смотри. Хочешь — трогай. Но большего не получишь. Пока я не решу. — Ты… — он сжал челюсти. — Ты невыносима. — Я знаю, — она усмехнулась. Он смотрел на неё долгих пять секунд. Потом его рука метнулась к её шортам. Он схватил их за край и рванул вниз — не церемонясь, не спрашивая. Шорты полетели на пол, оставляя её в одних трусах — таких же кружевных, чёрных, с тонкими лямками на бёдрах. — Эй! — она дёрнулась, но он прижал её за бёдра, не давая встать. — Ты сказала, что я буду мучиться, — его голос был низким, хриплым. — Я согласен. Но мучиться буду не я один. — Что ты… — Раз ты не даёшь мне большего, — он наклонился к её лицу, — то и я не дам тебе. Ничего. Пока ты сама не попросишь. — Я не буду просить. — Будешь, — он усмехнулся. — Я заставлю тебя умолять, Грейнджер. Будешь хныкать, извиваться и говорить «пожалуйста» так, как никогда никому не говорила. — Ты самоуверенный… — Заткнись, — он прервал её, накрывая её рот ладонью. — Сейчас ты будешь слушать. А потом — чувствовать. Он убрал руку. Она не заговорила. Смотрела на него с вызовом, но её дыхание сбилось. Он опустил руку. Между её ног. Его пальцы скользнули по кружеву трусов — медленно, дразняще, почти не касаясь. Она замерла. — Ты даже не представляешь, — сказал он, глядя ей в глаза, — как долго я хотел сделать это. Не то, что ты думаешь. А просто — заставить тебя замереть. Подо мной. С открытым ртом и расширенными зрачками. Его пальцы надавили чуть сильнее — через ткань, через кружево. Она прикусила губу. — Ты влажная, — сказал он, и в его голосе было удовлетворение. — Уже. А я даже не снял трусы. — Это от вина, — выдохнула она. — Врёшь, — он провёл пальцем по кружеву, нащупывая то место, где ткань была особенно мокрой. — Это от меня. Ты хочешь меня. Твоё тело говорит громче, чем твой поганый рот. Он нащупал клитор — даже через кружево, даже не видя. Надавил — легко, почти невесомо. Она вздрогнула, и её бёдра дёрнулись вверх. — Видишь? — он усмехнулся. — Даже не пришлось раздевать. — Ты… мерзавец, — прошептала она. — Я тот, кто сейчас держит тебя за яйца, — он надавил сильнее, и она выгнулась. — В переносном смысле. Хотя… какие у тебя яйца? У тебя нет яиц. У тебя есть только эта маленькая чувствительная точка, которую я сейчас ласкаю через твои дурацкие кружевные трусы. — Они не дурацкие. — Дурацкие, — он провёл пальцем по кружеву, описывая круги. — Потому что мешают мне чувствовать тебя по-настоящему. Но я не сниму их. Не сегодня. Не сейчас. Пока ты не попросишь. — Я не попрошу. — Попросишь, — он надавил сильнее, и она застонала — коротко, сорвавшись. — Ты уже почти стонешь. Ещё минута — и ты начнёшь извиваться. Ещё две — и ты забудешь, кто ты. Ещё три — и ты будешь готова на всё, лишь бы я продолжил. — Ты… переоцениваешь… — Я никогда не переоцениваю, — он ускорил движения, надавливая, поглаживая, описывая круги пальцем через мокрое кружево. — Я знаю твоё тело лучше, чем ты. Я знаю, что ты реагируешь на грубость. Что тебе нравится, когда я сжимаю твои бёдра до синяков. Что ты любишь, когда я кусаю тебя за шею — особенно слева, где кожа тоньше. Она молчала, тяжело дыша. — Я знаю, что ты кончаешь быстро, когда тебя трогают через ткань, — он надавил ещё сильнее, и она вцепилась в простыни. — Потому что ты извращенка, Грейнджер. Тебе нравится, когда тебя не раздевают. Когда оставляют в белье. Когда ты чувствуешь себя уязвимой, но не полностью голой. — Заткнись, — выдохнула она. — Не заставишь, — он наклонился к её уху и прошептал: — Я заставлю тебя кончить в этих трусах. Прямо сейчас. И ты будешь лежать мокрая, униженная, и понимать, что я даже не раздел тебя. А потом я встану и уйду. И оставлю тебя одну. С пульсирующим клитором и пустыми руками. Она застонала — громко, не сдерживаясь. — Хочешь? — спросил он. — Нет, — она закусила губу. — Врёшь, — он нажал ещё сильнее, и её бёдра поднялись сами собой. — Ты сейчас на грани. Я чувствую. Ещё секунда — и ты взорвёшься. — Не надо… — прошептала она. — Не надо останавливаться? — он усмехнулся. — Или не надо продолжать? Она не ответила. Только смотрела на него мутными от желания глазами. — Скажи «пожалуйста», — сказал он. — Нет. — Тогда я остановлюсь, — он убрал руку. Она выгнулась, невольно следуя за его пальцами. — Сука, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, как сексуально ты выглядишь сейчас. Растрёпанная. Влажная. С засосами на шее. С трусами, которые насквозь промокли. И с лицом, на котором написано «хочу, но не скажу». Он снова опустил руку — но не туда, куда она ждала. На её бедро. Сжал, оставляя синяки. — Скажи «пожалуйста», Грейнджер. — Пошёл ты, — выдохнула она. — Пошёл, — он убрал руку и отодвинулся. Встал с кровати. Она осталась лежать — растрёпанная, с приоткрытым ртом, с трусами, которые предательски блестели в лунном свете. — Ты… — она села на кровати, глядя на него. — Ты не можешь просто… — Могу, — он скрестил руки на груди. — Я же сказал: мучиться будешь ты. Не я. — Ты тоже мучишься, — она кивнула на его джинсы. — Терплю, — он усмехнулся. — Это моё наказание. За то, что связался с тобой. Она смотрела на него долгим взглядом. — Иди сюда, — сказала она. — Попроси. — Иди сюда, Малфой. — Не так. Она вздохнула, закатила глаза, потом медленно, очень медленно, раздвинула ноги — шире, чем сидела. Кружево трусов натянулось, открывая ещё больше. — Пожалуйста, — сказала она тихо. Он замер. — Ещё раз, — сказал он, и его голос сел. — Пожалуйста, — повторила она громче. — Иди сюда. И продолжай. — Умница, — он шагнул к кровати.