Цена молчания

На крыше дул сквозняк. Ветер свистел в бетонных перекрытиях, гоняя по гудрону какой-то мусор и обрывки оберток. Сонджун сидел на самом краю, свесив ноги в пустоту. Форменный школьный пиджак, вечно жмущий в плечах и сковывающий движения, он накинул поверх рубашки, даже не удосужившись продеть руки в рукава. В зубах тлела сигарета,пепел с которой тут же сдувало в сторону школьного двора. Джун достал блокнот. Обложка из дешевого картона, углы оббиты в хлам — сразу видно, что этот задохлик таскал вещь везде с собой, как святыню. Он щелкнул зажигалкой, прикурил и, прищурив один глаз от едкого дыма, открыл первую страницу. Внутри была какая-то ерунда. Линии, кружочки, росчерки — будто Кю просто расписывал ручку или просто пытался унять дрожь в руках. Сонджун прищурился, вглядываясь вглубь рисунка. Он оценил, как уверенно положен штрих. Четко, уверенно.В памяти всплыла художественная школа, куда отец гнал его ремнем, заставляя малевать долбаные гипсы. Сонджун тогда сломал директору нос подрамником — потому что тот нудел над ухом про «свет и тень». Рисовать Джун умел, хоть и зарыл талант глубоко под слой пофигизма. Поэтому сразу просек: у Кю не мазня, у него талант. Он этим живет. Он перевернул страницу. Бумага шершавая, плотная, пахнет карандашной стружкой. Крупный план воротника. Джун аж затянуться забыл. На рисунке — расстегнутая пуговица рубашки. Кюджин вырисовал это так, будто под микроскопом сидел. Ключицы, глубокая тень в ямке между ними — графит здесь лег жирно,с нажимом. По этим штрихам чувствовалось, как истово этот художник слюни пускал, пока выводил чужую кожу. — Маньяк мелкий... — прохрипел Джун, выплевывая струю дыма. Дальше еще жестче. Натяжение ткани. Брюки на бедрах, складки на колене, когда староста ногу на ногу закидывают. Кюджин явно шарил в анатомии.Он рисовал не штаны, а мышцы под ними. Каждая линия — как натянутый нерв. Джун провел по листу большим пальцем, смазывая немного графита. Подушечка пальца сразу стала серой, грязной. Спящий на парте. Парень уткнулся лицом в локоть, но Кюджин «подправил» реальность: сделал губы мягче, чуть влажнее, будто они вот-вот дрогнут в полусне. Рядом с головой — надкушенный персик. Штриховка настолько сочная, что, казалось, ткни пальцем — и по бумаге потечет липкий сладкий сок. В углу листа, едва заметным, почти болезненным почерком выведено: «Чун». Джун усмехнулся. Внутри шевельнулось что-то противное, смесь брезгливости и жгучей злобы. Его бесило, что этот тихушник,которого можно в бараний рог скрутить одним пальцем, видит в обычном старосте столько…сакрального. Слишком много. — Ну ты и извращенец, Чмоджин, — пробормотал Джун, смачно сплевывая на бетон. — Рисовать он, бля, любит. Руки, значит, чешутся? Будем учить тебя, как ими правильно пользоваться. Джун перевел взгляд на рисунок переплетенных пальцев. Детально до жути: суставы, вены, даже едва заметные покраснения на подушечках. Одна рука — явно старосты, вторая — самого художника. Влажные фантазии забитого школьника, который боится даже поднять глаза. Сонджун резко захлопнул блокнот. Звук получился хлесткий, как пощечина в тишине крыши. Он смял окурок пальцами (хоть и обожгло, даже не поморщился) и швырнул его вниз, в пустоту. Никакой нежности в нем не было. Только азарт хищника,почуявшего добычу. Блокнот во внутреннем кармане пиджака приятно давил на ребра, напоминая о власти. Это был идеальный поводок: короткий, натянутый и с шипами. — Ну что, художник... — он поднялся, отряхнул брюки от бетонной крошки и застегнул пиджак на одну пуговицу, лениво поправляя воротник. — Поглядим, как ты запоешь, когда я тебе эти ручонки дверью прищемлю. Будешь потом ключицы у себя в штанах вырисовывать, если кисти вообще гнуться будут. Он с довольной ухмылкой похлопал по карману, где лежал чужой секрет, и двинулся к люку, негромко насвистывая под нос. Лицо — кирпичом, в глазах застыл холод. Только серый от графита палец он брезгливо вытер о подкладку пиджака.

***

      В классе стоял привычный шум перед первым уроком: кто-то с матом вырывал тетрадку у соседа, девчонки на первой парте мазали губы,обсуждая старшеклассников, а по рядам летал чей-то скомканный черновик. Кюджин сидел на своей предпоследней парте, забившись в угол. Он старался стать меньше,прозрачнее, вообще исчезнуть, лишь бы не отсвечивать.Перед ним лежала пустая тетрадь, но взгляд Кюджина был прилип к столешнице, где кто-то глубоко выцарапал матерное слово. По рядам размеренно шел Чун . Староста Чун. Он был как из другого мира — опрятный, правильный до тошноты. Белоснежная рубашка застегнута на все пуговицы, жесткий воротничок впивается в шею, ни одной лишней складки. Даже когда он наклонялся, чтобы положить листок на парту, ни один волосок из идеальной укладки не сдвигался с места. От него веяло холодной дисциплиной и тем высокомерным спокойствием, от которого у Кю предательски подкашивались ноги. Чун остановился у парты Кюджина. Тот замер ,боясь вдохнуть. Староста молча, точным движением положил листовку на стол. Его ладонь — те самые длинные пальцы с аккуратными ногтями, которые Кю по памяти вырисовывал в уединении туалета, — на секунду задержалась на краю парты. Кюджин уставился на эту руку. В голове зашумело, уши вспыхнули пунцовым, а сердце заколотилось так, что, казалось, пиджак на груди вздрагивает. Он поспешно опустил голову, делая вид, что вчитывается в текст про школьный фестиваль, хотя буквы прыгали перед глазами, превращаясь в серую кашу. — Держи, Пак Кюджин. Ознакомься, это важно, — голос старосты звучал ровно, словно отрезанный по линейке. Он мазнул по нему своим проницательным взглядом, от которого всегда становилось не по себе — будто он видел всё дерьмо, что у тебя в башке творится. Кю только дернул подбородком, не в силах даже «угу» выдавить. Прямо позади него, на последней парте, развалился Сонджун. Он сидел откинувшись на спинку стула, закинув ногу на ногу : пиджак нараспашку, галстук сбит набок,мятая рубашка расстегнута у ворота. Джун лениво покачивался на задних ножках стула, крутя в пальцах ручку и наблюдая за этой немой сценой. Он видел всё : как у мальчика задрожали колени, как он покраснел до самых корней волос при виде рук старосты, как вжался в парту, боясь даже вздохнуть лишний раз. Сонджун чувствовал блокнот во внутреннем кармане — тот приятно давил на ребра, напоминая о безграничной власти. Он перехватил ручку зубами, прикусив колпачок, и криво, по-крысиному ухмыльнулся. В глазах загорелся тот самый азарт, когда хищник видит,что добыча сама лезет в петлю. Он подался вперед, почти коснувшись губами затылка Кюджина. Горячий запах табака и дешевой жвачки обдал шею художника. — Че... — проскрипел он настолько тихо, что звук пробрал до костей. — Натура со стола сошла? Смотри, слюной листовку не залей, а то наш «святой» решит, что ты больной на всю голову. Хотя ты и так наглухо отбитый, да? Кюджин дернулся, как от разряда тока,втянув плечи в уши. Сонджун откинулся назад на спинку стула, довольно щурясь. Его перло от этой ситуации: холеный, правильный староста даже не подозревает, какой «алтарь» ему воздвиг этот забитый мальчишка, а теперь,он,Сонджун, держит их обоих за яйца одним этим блокнотом. Джун медленно провел ладонью по борту пиджака, приглаживая ткань над карманом с рисунками. Урок еще не начался, а он уже чувствовал, что день будет просто охеренный. Снова сунув ручку в зубы,он не сводил глаз с затылка Кюджина, прикидывая, как бы посильнее натянуть этот поводок. Резкий, надрывный звонок вгрызся в уши. Класс нехотя, со скрипом стульев и матерным шепотом, начал рассаживаться по местам. В дверях показался «Старик» — препод по истории, сухой, как вобла, в вечно засаленном пиджаке. Он шваркнул тяжелую папку на стол и начал осматривать класс. Кюджин сидел ни жив ни мертв. Он уже разложил перед собой пенал, аккуратно, по линеечке выровнял тетрадь, пытаясь унять дрожь в пальцах. В голове всё еще эхом звучал голос Сонджуна. Он кожей чувствовал его взгляд в затылок — тяжелый, липкий,словно жвачка, прилипшая к подошве. Вдруг сзади раздался грохот: Сонджун небрежно пнул его стул. Кюджин вздрогнул, втягивая голову в плечи, ожидая подзатыльника или новой издевки, но произошло то, от чего внутри всё похолодело. Сонджун медленно поднялся, сгреб в охапку свою единственную мятую тетрадь и обгрызанную ручку.Вместо того чтобы пойти на свое место, он сделал шаг вперед и бесцеремонно втиснулся на скамью рядом с Кюджином. Кюджин замер. Его как будто парализовало. Он медленно повернул голову, глядя на Сонджуна расширенными от ужаса глазами. — Че зенки выкатил? — буркнул тот, даже не глядя на него. Джун с грохотом кинул свои вещи на парту, нагло отодвинув пенал мальчика в сторону, почти на самый край. Он развалился на стуле, широко расставив ноги под столом так, что его колено грубо впечаталось в бедро мальчика. Его пиджак распахнулся, и Кю готов был поклясться, что видит край своего блокнота, торчащий из внутреннего кармана — как насмешку, как напоминание, чья это теперь территория. — Подвинься, мазила, — Сонджун толкнул его плечом, выкраивая себе побольше места. — Буду сегодня сидеть здесь. Чтоб ты, сука, не расслаблялся . Кюджин вжался в самый край парты, едва не сваливаясь со стула. Теперь запах дешевого курева стоял так близко, что от него начинало мутить. Его личное пространство, его маленькая крепость на предпоследней парте рухнула в секунду. Джун достал ручку, покрутил её в пальцах и вдруг резко ткнул колпачком под ребра мальчику. — Тетрадь открывай, сучонок. Пиши че там этот дед мямлит. А я прослежу, чтобы почерк не дрожал, — Джун криво ухмыльнулся, оголяя зубы в оскале. Кюджин судорожно схватил ручку. Пальцы не слушались, стали ватными. Он уткнулся в тетрадь, боясь даже дышать в сторону соседа, но каждое движение Сонджуна — то, как тот громко шмыгал носом, как скрипел стулом или как его колено продолжало давить на ногу — отдавалось внутри мелкой, противной дрожью. Старик у доски начал что-то нудеть про династии, скрипя мелом по доске. Класс погрузился в сонную полудрему, но для Кюджина этот урок превратился в пытку под надзором личного конвоира. Сонджун сидел рядом, дышал в самое ухо и лениво постукивал пальцами по столу, прямо над тем местом, где у мальчика под кожей пульсировала вена. Середина урока оказалась самой душной. Старик продолжал монотонно бубнить про каких-то королей, мел противно крошился, а в классе стояла такая тягучая тишина,что был слышен каждый скрип ручек. Кюджин сидел так же, вперившись в тетрадь. Он старался записывать каждое слово, лишь бы рука не дрогнула. Но как бы ни старался,все его внимание было приковано к правому боку, туда,где Сонджун почти касался его своим плечом. Сначала тот просто лениво бросил руку на край парты. Пальцы — длинные, с разбитыми красными костяшками — лежали неподвижно рядом с пеналом мальчика. А потом, медленно, как бы невзначай, рука соскользнула вниз, под стол. Когда тяжелая ладонь легла прямо на бедро Кю, того словно током прошибло. Сонджун не делал резких движений. Он просто накрыл ногу мальчика, ощутимо придавив её к стулу. Ладонь была огромной, горячей. Кю чувствовал через тонкую ткань брюк каждое движение его пальцев,каждую мозоль. Джун при этом сидел с самым отсутствующим видом: смотрел в окно, жевал свою вечную жвачку, иногда что-то чиркал в своей пустой тетради. Будто его рука жила отдельной жизнью. Кюджина накрыла настоящая паника. В горле пересохло, а сердце начало колотиться так, что в ушах зашумело. Он попытался едва заметно отодвинуть ногу, но Сонджун тут же, с легким, предупреждающим нажимом, впился пальцами в мышцу. Кю замер, перестав даже дышать. Страх был таким густым и удушливым, что воздух в легкие шел с трудом. — С-сонджун... — едва слышно выдохнул он, не поднимая глаз от тетради . — Что ты... пусти..пожалуйста.. Вместо ответа тот медленно подался вперед. Он сделал вид, что хочет что-то уточнить в тетради мальчика, и наклонился так низко, что его лицо оказалось в паре сантиметров от уха . Кю вжался спиной в край парты, чувствуя холод дерева, но деться было некуда. Сонджун навис над ним темной, тяжелой глыбой. Его дыхание — горячее, сбитое, с резким запахом сигарет — опаляло чувствительную кожу на шее. Кю почувствовал, как от этого выдоха шевельнулись волоски на затылке, вызывая волну неприятных мурашек. — Ты че такой дерганый, художник? — шепот был вкрадчивым, прокуренным и с той самой издевательской хрипотцой. — Сидишь тут, весь такой чистенький, правильный... аж тошнит. Думаешь, рубашечку застегнул на все пуговицы — и никто не узнает, какой ты гнилой внутри ? Пальцы на бедре начали медленно подниматься выше, сминая ткань и ощутимо задевая внутреннюю сторону ноги. Кю почувствовал, как его прошиб холодный пот. — Я таких, как ты, за километр чую, — он почти коснулся губами мочки уха,и мальчик зажмурился до искр в глазах. — Притворяешься святошей, глазки в пол... А сам втихаря картинки свои дрочишь. Знаю я вас, тихушников. — Пусти... — мальчик уже крупно дрожал, из глаз вот-вот готовы были брызнуть слезы. Пальцы судорожно сжимали ручку, оставляя на бумаге жирные, рваные кляксы. — Пожалуйста, не надо... все же смотрят. — Да всем похуй на тебя. Посмотри, все дрыхнут, — Джун чуть сильнее сдавил его ногу, заставляя мальчика выгнуться от боли и острого стыда. — Только я тебя вижу. Насквозь, сука, вижу. Скажи честно... тебе же в кайф? Сидишь тут под моим кулаком, трясешься как сучка, а внутри всё горит ? От того, что я тебя трогаю, а ты и пикнуть не можешь? Джун чуть сильнее вдавил пальцы в мышцу, наслаждаясь тем, как Кюджин судорожно сглотнул и зажмурился. Он видел, как бешено пульсирует жилка на шее мальчика, и внутри у него разливалось приятное, острое чувство власти. Он не собирался отпускать.Ему доставляло почти физическое удовольствие наблюдать, как этот «правильный» мальчик буквально рассыпается на части под его прикосновением. — Пиши давай, — бросил он , чуть отстранившись, но не убирая горячую ладонь с бедра . — И не дай бог рука дрогнет. Я слежу. Кюджин лишь судорожно кивнул, утыкаясь в тетрадь. Зрение затуманилось от непролитых слез, буквы в тетради поплыли, превращаясь в бессмысленные черные пятна. Он пытался дышать, но грудь словно стянуло обручем. Звонок провизжал так резко, что Кю дернулся,едва не уронив ручку. Учитель медленно, с каким-то кайфом начал собирать свои бумажки, а класс уже вовсю гудел. Как только старик скрылся в дверях, тишина мгновенно лопнула — все повскакали, задвигали стульями, загомонили. Кюджин рванул с места первым. Он даже не пытался нормально сложить вещи — просто сгреб пенал и помятую тетрадь в охапку, мечтая только об одном: вырваться из этого душного ада, пока кожа на бедре всё еще горела от чужой ладони. Но не успел он сделать и шага. Пальцы Сонджуна железными клещами сомкнулись на его запястье. Рывок был такой силы, что Кю развернуло на пятках и впечатало обратно в край стола. Он попытался дернуться, инстинктивно пытаясь вырвать руку, но Джун только сильнее вдавил костяшки в кожу, прямо в кость. — Куда намылился, художник? — Джун даже не встал. Он сидел,широко расставив ноги, и смотрел на него снизу вверх. Глаза злые, холодные, а на губах — та самая кривая, вымораживающая ухмылка. — Я те че, разрешал уходить? — Сонджун... больно... пусти, — прохрипел мальчик. Лицо исказилось, в глазах поплыло — Джун давил так, что сустав вот-вот готов был хрустнуть. Вокруг начали оборачиваться. Пацаны у доски затихли,ехидно переглядываясь , девчонки испуганно замолчали. Все видели, как Джун буквально ломает запястье мальчику , но никто не решался вякнуть — связываться с этим отморозком себе дороже. — А мне похуй, че тебе там, — Сонджун лениво сплюнул жвачку на пол,прямо к ногам Кю. — Сядь и сиди ровно. Пока я не разрешу — с места не дернешься. Понял? Он выкрутил руку еще сильнее, так что у того вырвался невольный, рваный стон, и мальчик начал медленно оседать, сгибаясь от пронзительной боли. — Кан Сонджун, отпусти его. Сейчас же. Голос прозвучал как удар хлыста — ровный, чистый и до жути спокойный. Чун стоял в паре метров, заложив руки в карманы идеально отглаженных брюк. Его белоснежная рубашка неестественно сияла в свете ламп. Староста смотрел прямо на Джуна, не мигая. Взгляд — пронзительный, без капли страха. — Либо ты сейчас убираешь руки от Пак Кюджина, либо я иду к завучу и выношу этот вопрос на дисциплинарный совет. Ты и так на плохом счету, тебе дополнительные проблемы с администрацией думаю точно ни к чему. — Чун сделал шаг вперед. В нем не было пацанской агрессии, только сухая уверенность старосты. Кюджин замер, глядя на Чуна снизу вверх. Для всех это был обычный дежурный разнос от старосты класса, но в голове Кю, отравленной собственными рисунками, всё перевернулось. Он видел, как Чун «защищает» его. Заметил, как напряглась жилка на шее старосты, как безупречно сидит его воротничок. В груди что-то сладко и больно екнуло, перекрывая даже боль в запястье. Он заступился за меня... Сонджун почувствовал этот взгляд. Он медленно перевел глаза с Чона на Кю и увидел в его зрачках это тупое, рабское восхищение, смешанное с обожанием. Он коротко, зло усмехнулся. Резко, до хруста дернул руку мальчика напоследок и отшвырнул её, будто коснулся чего-то липкого и гнилого. — Ой, напугал, староста... Прям до усрачки, — Сонджун растянул губы в оскале и медленно поднялся со стула, поправляя пиджак. Каждый его шаг был демонстративным — он словно заполнял собой всё пространство, вытесняя воздух. Он подошел к Чуну почти вплотную, так, что их плечи почти соприкоснулись. В этот момент из-за спины Джуна подался вперед Кенчжун — его вечный «тень» и прихвостень. Он злорадно осклабился, выходя на полшага вперед, и сунул руки в карманы, преграждая старосте путь. — Эй, староста, — процедил Кенчжун, поводя плечами. — Ты куда прешь, а? Ты, походу, берега попутал или глаза залил, не видишь, с кем базаришь? Слышь, «правильный», захлопни варежку, пока я тебе её не вывернул. Тебе напомнить, где твое место, или сам сообразишь? Джун даже не обернулся. Он лишь чуть скосил глаза, и этот взгляд — холодный, тяжелый, как бетонный блок — заставил Кенчжуна мгновенно захлопнуться. Тот дернулся, наткнувшись на тишину Сонджуна, и поспешно отступил назад, пряча усмешку. Джун не терпел помощников там, где собирался развлекаться сам. Он снова повернулся к Чуну, сокращая расстояние до минимума. Сонджун был на голову выше, шире в плечах, от него пахло едким дымом, въевшимся в поры, в то время как от старосты веяло ледяным свежестью порошка. Джун намеренно сплюнул в сторону — прямо на начищенные ботинки старосты — и окинул его тяжелым, изучающим взглядом с ног до головы, словно выбирал место для удара. — Ты, Ким, с пацанами бы побольше общался, вместо того чтобы как крыса по кабинетам стукачить, — прошипел он, подаваясь вперед. Староста даже не моргнул, лишь чуть сузил глаза. — А то так и останешься вечно «красным», честным до тошноты. Смотри, придет день — прицепятся к тебе ребята из других школ, выцепят в темном углу, и никто из наших впрягаться не будет за такого «правильного». Будешь тогда один свой нимб грызть, пока тебя в асфальт втаптывают. Джун сделал шаг вперед, не дожидаясь ответа. Он прошел прямо сквозь Чуна, с силой впечатав свое плечо в его грудь. Староста покачнулся, но удержался на ногах, провожая его равнодушным взглядом. Сонджун, уже оказавшись за спиной Чуна,резко развернулся. Его взгляд наткнулся на Кюджина, который всё еще не сводил с Чуна преданных, затуманенных глаз. Джун мазнул по нему взглядом и криво усмехнулся. — Забирай свою чепуху, староста, — бросил он через плечо, направляясь к выходу. — Только приглядывай за ним получше. А то он на тебя так пялится — того и гляди, дыру в твоей святой рубашке прожжет. Сонджун направился к двери, но,проходя мимо Кюджина, небрежно, словно смахивая назойливую муху, отвесил ему звонкий, обидный подзатыльник. Голова Кю дернулась вперед, тетрадь едва не выпала из рук. Джун вышел из класса, с грохотом хлопнув дверью так, что в окнах задребезжали стекла.Следом за ним, с ухмылками и демонстративным шумом, потянулись остальные: Кенчжун, потирая кулаки, и пара других «шестерок» из их компании. Они выходили вальяжно, занимая собой весь дверной проем, словно подконтрольная территория расширялась вместе с ними.В классе тут же стало дышать легче, но осадок в воздухе остался такой, будто тут только что пронеслось стадо диких зверей. Кюджин остался стоять посреди класса, прижимая покалеченное запястье к груди. В ушах всё еще стоял гул от хлопнувшей двери. Он не смел поднять глаза на старосту — горел от стыда, от того, что все видели его «сцену» с Сонджуном, и от того, как жалко он сейчас выглядит. Староста лишь коротко поправил часы на руке, холодно кивнул, мол, всё в порядке, и вернулся к своим делам. Для него это была просто рутина,неприятный эпизод, который нужно было пресечь согласно уставу. Для Кюджина — это было всё.

***

      В комнате пахло сыростью и недорогим шампунем с запахом лимона. Кюджин сидел на краю кровати, накинув на плечи старую, местами вытертую футболку. Волосы — мокрые, тяжелые — всё еще липли к шее, капая на пол. Он лениво елозил махровым полотенцем по голове, растирая кожу до красноты. В голове — каша. Гудение вентиляции, запах табака впечатавшийся в кожу, сухой голос Чуна: «Отпусти его». Кю замер. Полотенце сползло на плечи, повисло тяжелым комом. Он тихонько, почти незаметно для самого себя, улыбнулся в пустоту. Улыбка вышла кривой, смущенной, какой-то даже виноватой, но внутри от нее разлилось странное тепло.Будто кто-то глубоко под ребрами зажег тусклую, едва живую лампочку. Он заступился. Реально заступился. Босые ноги бесшумно шлепали по холодному полу. Он подошел к столу, где в хаотичном беспорядке лежали обрывки бумаги, огрызки карандашей и ластик, сточенный донельзя. Кю сел, поджав одну ногу под себя. Руки всё еще слегка подрагивали — отголосок того, как Сонджун сжимал его запястье. На коже даже остались бледные следы от чужих пальцев, но он их не замечал. Он выудил из стопки самый чистый лист, прижал его ладонью к столешнице. Карандаш лег в руку как родной. Кю закрыл глаза. Перед внутренним взором тут же всплыл этот образ: Чун в дверном проеме. Белая рубашка, на которой жестко бликует свет ламп. Напряженная линия плеч. Невозмутимое лицо. Он начал с легких, почти невесомых штрихов. Мелкие детали: как у старосты чуть-чуть — буквально на миллиметр — приподнимается левая бровь, когда он злится; как безупречно застегнуты пуговицы на манжетах. Он вдавливал грифель в бумагу, вырисовывая контур воротника — жесткий, холодный, как лезвие ножа. Чик. Кончик карандаша сломался. Кю чертыхнулся шепотом, потянулся к точилке. Стружка осыпалась на стол серым снегом. Он продолжил, закусив губу. Ему не нужно было подсматривать в блокнот, который Сонджун так нагло засунул себе за пазуху. Весь Чун был у него под кожей, впечатан в сетчатку. Он вырисовывал складки на брюках старосты. Те самые, которые видел с расстояния вытянутой руки, когда тот стоял над ним. Каждый штрих был пропитан каким-то благоговейным ужасом и тихой, почти болезненной радостью. Кю дышал неровно, часто, сглатывая ком в горле. В комнате стало душно, несмотря на открытую форточку. Когда рисунок начал обретать форму, Кю откинулся на спинку стула, тяжело выдыхая. Его пальцы были густо перепачканы графитом, на щеке — черное пятно, которое он оставил, когда случайно потер лицо. Он посмотрел на лист. Староста смотрел с бумаги так же отстраненно, как и в жизни. Кю осторожно коснулся бумаги кончиком пальца, обводя контур нарисованного лица. — Спасибо... — выдохнул он в тишину своей конуры. В его глазах, отражающихся в стекле настольной лампе, на секунду промелькнуло скрытое удовлетворение. Он поднялся, подошел к окну. За стеклом — серый, безликий двор, где завтра снова придется встретиться с Джуном. Но сейчас, глядя на рисунок, он чувствовал себя так, будто у него под кожей спрятан козырь. Или приговор. Он еще не решил.