ᴘᴀʀᴛ 𝟏𝟗.
1 час и 32 минуты назад
Дверь квартиры закрылась за спиной с мягким, едва слышным щелчком, окончательно отсекая Кюджина от душного коридора и шума проезжающих под окнами машин. Он так и остался стоять на коврике в прихожей, бездумно уставившись на собственные кроссовки, покрытые тонким слоем серой пыли со школьного двора. Лямка рюкзака тяжело врезалась в плечо, но скинуть его прямо сейчас казалось какой-то непосильной задачей. В квартире было как всегда тишина, нарушаемая только глухим рокотом воды в трубах за стеной — у соседей сверху кто-то негромко мыл посуду.
Из глубины темного коридора донеслось торопливое, дробное цоканье маленьких лап по полу, и уже через секунду из-за угла с заносом вылетел Моньи. Серый пушистый комок с забавно торчащими, непропорционально большими ушами затормозил прямо у ног, едва не врезавшись носом в его запыленный кроссовок. Котенок смешно качнулся, удерживая равновесие, задрал хвост трубой и требовательно, громко мяукнул, заглядывая хозяину в лицо.
Кюджин молча посмотрел вниз. Моньи уже вовсю терся пушистым боком о его брючину, оставляя на ткани мелкие ворсинки, а потом нетерпеливо уселся на задние лапы и подал голос еще раз — на этот раз куда громче, словно отчитывал за опоздание.
— Понял… — вытолкнул из себя мальчик.
Он медленно, со стоном наклонился, стянул с плеча рюкзак и прислонил его к стене. Моньи тут же сунул любопытный розовый нос в приоткрытый боковой карман, надеясь учуять что-нибудь интересное, но Кюджин только тихо шлепнул его ладонью по круглому боку.
— Там ничего нет.
Котенок не поверил, шумно фыркнул, подцепил когтем висящий брелок и, окончательно разочаровавшись, припустил в сторону кухни, то и дело оборачиваясь на ходу, проверяя, идут ли за ним. К мискам он добрался первым. Кюджин застал его уже сидящим у пустой посуды с самым несчастным видом.
Он на автомате открыл нижний шкафчик гарнитура, достал шуршащий пакет с сухим кормом и, едва не просыпав половину мимо, насыпал гранулы. Они с тихим, дробным перестуком посыпались на дно металлической миски. Моньи даже не дождался, пока хозяин уберет руку — сразу влез мордой внутрь, жадно припав к еде. Кюджин открыл кран, сполоснул вторую плошку, налил свежей воды и аккуратно поставил рядом, после чего так и остался стоять, прислонившись бедром к кухонной тумбе и наблюдая за котенком.
Тот хрустел так отчаянно и быстро, словно его не кормили по меньшей мере неделю.
— Вечно голодный… — Кюджин едва заметно качнул головой, переводя взгляд на холодильник.
Смотреть больше было особо не на что. На белой дверце все так же висел старый календарь с жирно обведенной красным маркером датой контрольной по математике — той самой, которую они сдавали еще в прошлом месяце. Рядом, под круглым пластиковым магнитом, держалась выцветшая по углам фотография из средней школы: он с нелепой длинной челкой, закрывающей половину лба, испуганно обнимает огромного плюшевого медведя, которого чудом выиграл на каком-то районном фестивале.
Он быстро отвел взгляд. Аппетита не было совсем, во рту до сих пор стоял неприятный, горьковатый привкус хлорки после школьного туалета. Даже просто нажать на кнопку чайника сейчас казалось слишком сложным процессом, требующим кучи лишних движений.
Моньи тем временем закончил с ужином, тщательно вылизал языком усы и, издавая утробное, довольное мурлыканье, подошел к нему, начиная настойчиво наворачивать круги вокруг его щиколоток.
— Всё, наелся?
Котенок коротко пискнул в ответ. Кюджин опустился на корточки, чувствуя, как неприятно хрустнули колени, и привычно почесал Моньи за ухом, нащупывая пальцами мягкую складку кожи. Зверь тут же зажмурился от удовольствия, сильнее подставляя голову под ладонь и заваливаясь на бок. В темнеющей кухне стало слышно только это мерное, густое урчание. Это был, пожалуй, первый звук за весь этот бесконечный день, который не вызывал у него желания зажать уши руками.
Он провел ладонью по короткой серой шерсти еще раз, чувствуя под пальцами мелкие ребра котенка, а затем тяжело поднялся, держась за край стола.
До комнаты он дошел в полумраке, решив не включать свет. Сбросил школьный пиджак на спинку компьютерного кресла, даже не заметив, как плотная ткань тут же бесшумно сползла на ковер. Моньи запрыгнул на кровать следом за ним, пару раз покрутился на покрывале, выбирая место поудобнее, и вопросительно уставился на хозяина большими желтыми глазами.
Кюджин сел на самый край матраса, упираясь ладонями в колени, а потом, даже не снимая мятую форменную рубашку, просто повалился спиной навзничь. Старые пружины под ним жалобно, протяжно скрипнули.
Потолок над головой был белым, ровным и совершенно неинтересным. В правом углу, у самого плинтуса, едва заметно отходил узкий кусочек обоев, который Кюджин собирался аккуратно подклеить еще в начале весны, да так и забыл. Он смотрел на эту серую полоску, стараясь вообще ни о чем не думать и даже не моргать, чтобы глаза начало неприятно щипать от сухости.
Моньи осторожно, мягко перебирая лапами по покрывалу, подошел ближе. Ткнулся мокрым носом в его локоть, потом в живот, шумно вздохнул и, перешагнув через вытянутую руку хозяина, устроился прямо у него под боком, тесно прижимаясь своим маленьким теплым телом. Кюджин чисто механически, не глядя, опустил ладонь ему на спину. Котенок тут же отозвался довольным урчанием.
Кюджин прикрыл тяжелые веки, надеясь наконец провалиться в глухой сон без сновидений.
Но в ту же секунду под закрытыми глазами слишком отчетливо, до мельчайших деталей вспыхнуло чужое лицо в тени глубокого капюшона.
«Смотрю или нет».
«…»
«Просто больше не вижу смысла».
Кюджин резко, с рывком открыл глаза. Белый потолок снова оказался прямо перед ним, а сердце в груди испуганно сделало лишний, тяжелый удар. Он шумно втянул прохладный воздух через нос и крепче сжал пальцы на спящем котенке. Нет. Не думать. Только не сейчас.
Моньи наконец перестал крутиться, забавно вытянул лапы и свернулся плотным клубком у него под самым боком, продолжая громко, с присвистом тарахтеть во сне. Кюджин лежал не двигаясь, боясь лишний раз шевельнуться, чтобы не потревожить этот хрупкий серый комок. Телефон так и валялся где-то на ковре возле кровати — экран давно погас, и в комнате постепенно сгущались синие сумерки.
За окном медленно, лениво темнело. Из открытой форточки соседнего дома доносился невнятный бубнеж работающего телевизора, этажом выше кто-то скрежетал ножками стула по полу, а в подъезде глухо хлопнула тяжелая входная дверь. Обычный, ничем не примечательный вечер среды. Настолько серый и привычный, что от этой будничности внутри становилось только паршивее.
Он снова попробовал закрыть глаза, надеясь просто отключиться, но под веками с новой силой закрутились кадры из спортзала. Опять этот дурацкий капюшон, ссадина на скуле и ровный, пугающе спокойный голос.
Мальчик резко, скомкав под собой простыню, перевернулся на другой бок, утыкаясь лицом в подушку.
— Да замолчи ты уже… — сорвалось с губ глухое, злое шипение.
От его резкого движения Моньи испуганно приподнял голову, удивленно моргнул сонных желтых глаз в темноте и тихо, вопросительно пискнул. Кюджин тяжело вздохнул, высунул руку из-под одеяла и коснулся пальцами теплой макушки котенка.
— Не ты. Спи.
Кот еще секунду подозрительно всматривался в него, а затем доверчиво ткнулся прохладным влажным носом в локоть. Кюджин одними кончиками пальцев почесал его за мягким ухом, и в комнате опять воцарилась прежняя тишина.
Именно эту тишину он сейчас ненавидел больше всего на свете. Раньше телефон в это время постоянно вибрировал на тумбочке, отвлекая от уроков. Бесконечно летели уведомления из класса, глупые мемы, кто-то вечно выяснял, что задали по геометрии. Иногда Тапом посреди вечера спрашивал пропущенную домашку, иногда Ёну скидывал короткие видео с удачными моментами из последних игр.Сегодня мобильник молчал.
Кюджин все-таки не выдержал, свесился с кровати и вслепую нащупал пальцами холодный корпус на полу. Нажал на кнопку блокировки — экран полоснул по уставшим глазам резким белым светом. Двенадцать уведомлений. Он непроизвольно шумно выдохнул, чувствуя, как где-то под лопаткой неприятно кольнуло. Но стоило пробежаться глазами по списку, как дурацкая надежда окончательно рассыпалась. Почти всё — закрепленные сообщения из общего школьного чата, пара дежурных вопросов от матери, реклама какой-то захудалой доставки суши. И больше ничего.
Палец сам собой, на чистом автопилоте открыл диалог с Сонджуном. Последнее сообщение так и висело там сиротливой строчкой уже два дня.
«Ты добрался?»
Ни значка «прочитано», ни единого слова в ответ.
Кюджин долго, не мигая, смотрел на эти двенадцать букв, пока буквы не начали расплываться в темноте, а потом просто заблокировал экран и швырнул телефон обратно на матрас. Выключил компьютер, к которому даже не прикоснулся, оставил собранный рюкзак у двери и поплелся на кухню.
Весь ужин прошел как в тумане. Он сидел на табуретке, тупо ковыряя палочками остывший белый рис в тарелке и глядя в одну точку на скатерти. Мать несколько раз внимательно всматривалась в его лицо, отставляя в сторону кружку с чаем.
— Что случилось-то? На тебе лица нет.
— Ничего.
— В школе проблемы?
— Нормально всё в школе, — Кюджин отодвинул от себя едва тронутую еду и поднялся из-за стола. — Я не голоден.
— Не заболел хоть? Погоди, дай лоб потрогаю…
— Нет, мам, всё нормально. Я спать.
Она явно почувствовала, что что-то идет не так, но, заметив его колючий, затравленный взгляд, лезть с дальнейшими расспросами не стала, только тяжело вздохнула вслед.
Ночью уснуть так и не получилось. Мальчик лежал на спине, уставившись в блеклый квадрат окна, за которым изредка вспыхивали фары проезжающих по проспекту машин. Часы на тумбочке тускло светились зеленым: 02:13.
Он снова потянулся к телефону. Рука действовала быстрее, чем мозг успевал сообразить, что он делает. Экран опять ослепил. Чат с Сонджуном открылся моментально. Кюджин несколько минут просто гипнотизировал взглядом пустую строчку ввода, а затем, закусив губу до боли, быстро набрал всего два слова.
«Не уходи».
Большой палец замер в миллиметре от круглой кнопки отправки. Сердце заколотилось где-то в подбородке, дышать стало тяжело, будто на грудь положили тот самый тяжелый брезентовый мат из спортзала. Палец мелко дрожал. Один удар. Еще один.
Кюджин резко, с каким-то остервенением вдавил кнопку удаления. Буквы одна за другой начали быстро исчезать, пока строчка снова не стала идеально пустой. Он заблокировал телефон, перевернул его экраном вниз и с силой зажмурился, чувствуя, как к горлу подкатывает знакомый горячий спазм.
И именно сейчас, в этой глухой двухчасовой тишине, до него впервые дошла одна простая и самая страшная вещь. Он ведь уже давно не ждал, что Сонджун снова начнет его доставать. Не ждал очередных зажиманий, не ждал едких издевок на переменах или угроз.
Он просто хотел, чтобы тот снова посмотрел на него так, как раньше.
Будильник прозвенел в шесть сорок.
Кюджин открыл глаза не сразу. Он долго лежал недвижимо, снова уставившись в потолок, где белая краска над люстрой успела слегка пожелтеть от времени и думал, что надо бы уже и вправду взять клей и наконец прижать этот несчастный угол. Но каждый раз благополучно забывал до следующего утра.
Телефон на тумбочке коротко, противно запищал во второй раз, напоминая, что лишние минуты уже на исходе. Из-под одеяла медленно высунулась серая лапа с розовыми подушечками. Моньи лениво потянулся, открывая крошечную пасть в широком зевке, и, толком не протрезвев ото сна, перебрался ему на живот. Котенок был еще совсем маленьким, легким и явно не понимал, почему человек под ним замер так неестественно ровно.
Он осторожно подобрался ближе и ткнулся мокрым носом в подбородок хозяина.
— Уже утро?.. — хрипло выдохнул тот в полумрак комнаты.
Ответом стало мгновенное, густое мурлыканье, завибрировавшее прямо на груди. Кюджин провел ладонью по мягкой серой шерсти, и Моньи тут же выгнул спину, довольно подставляя голову под чужие пальцы.
— Хоть кому-то из нас хорошо.
Кот негромко мяукнул, словно попытался возразить.
Кюджин все-таки пересилил себя и сел, спуская ноги на прохладный пол. Спина отозвалась неприятной, тянущей ломотой, а в поясницу при каждом наклоне до сих пор тупо отдавало — след вчерашнего удара о жесткий край теннисного стола. Он медленно потер ушибленное место ладонью, зажмурился от боли, и перед глазами на секунду снова вспыхнул пустой спортзал. Он с силой провел ладонями по лицу, стирая остатки дурацких видений.
— Нет.
Сказал это вслух, почти шепотом, но Моньи все равно вопросительно поднял голову, перестав вылизывать лапу.
Кюджин поднялся, и котенок тут же спрыгнул за ним, сразу припустив к закрытой двери. Через пару шагов он остановился, обернулся и мяукнул снова — уже требовательнее.
Кюджин невольно усмехнулся, дернув уголком губ.
— Хорошо, хорошо. Сейчас покормлю.
На кухне было откровенно прохладно. За окном уныло моросил мелкий летний дождь, и тяжелые капли медленно стекали по стеклу, собираясь в длинные, кривые дорожки. Во дворе внизу одинокий дворник лениво сгребал мокрые листья в одну кучу, а возле автобусной остановки уже начали кучковаться первые школьники.
Моньи уже сидел возле своих мисок, нетерпеливо переступая передними лапами и не сводя глаз с нижнего шкафчика. Кюджин потянул за ручку, открыл пакет с кормом, и сухие гранулы с тихим перестуком посыпались в металлическую плошку. Котенок тут же сунул морду внутрь, как всегда не дождавшись.
— Терпения у тебя правда вообще нет, — Кюджин налил свежей воды в соседнюю миску, поставил ее рядом и еще немного потоптался у стола.
Есть не хотелось совершенно. Он открыл дверцу холодильника, тупо посмотрел на пустые полки, закрыл. Через пару секунд снова открыл, будто там могло что-то измениться. На средней полке сиротливо лежал треугольный кимпаб в шуршащей пленке, который мама купила вчера вечером перед уходом на смену. Кюджин долго разглядывал пластиковую упаковку, а потом все-таки достал ее, понимая, что если не закинет в себя сейчас хоть что-то, к третьему уроку просто свалится.
— Хотя бы половину…
Моньи громко, с аппетитом хрустел кормом на полу, и этот хруст оставался единственным живым звуком в сонной квартире.
Школьную форму он гладил уже прямо на себе, торопливо водя утюгом по полам пиджака. Рубашка после стирки немного села и никак не хотела застегиваться на верхнюю пуговицу, а форменный галстук поддался и завязался в ровный узел только с третьей попытки. Из зеркала в ванной на него смотрел какой-то совершенно чужой, осунувшийся парень. Под глазами залегли отчетливые темные круги, а волосы после сна торчали в разные стороны дурацкими вихрами. Кюджин намочил ладонь под краном, попытался пригладить непослушную челку, но вышло ненамного лучше. Он еще несколько секунд постоял, разглядывая свое отражение, а потом отвернулся первым, выключая свет.
До остановки он добрался минут на десять раньше обычного. Дождь к этому времени почти прекратился, оставив после себя только темные глянцевые пятна на асфальте и редкие тяжелые капли, которые с тихим стуком падали с натянутых проводов. Автобус подошел полупустым. Кюджин прошел в конец салона, сел у самого окна и привычно натянул наушники, но музыку включать не стал — просто оставил их как защиту от лишних расспросов, если встретит кого-то из школы.
За запотевшим стеклом медленно, рывками проплывали до боли знакомые серые улицы. Районная булочная, круглосуточная автомойка, притихший под дождем небольшой парк, пешеходный переход возле начальной школы, где дежурный в ярком жилете уже выставлял желтый знак. Обычное, ничем не примечательное утро. Только оно почему-то казалось ему непривычно тихим, будто из мира разом убрали все средние частоты.
Автобус плавно затормозил возле школьных ворот, и Кюджин первым протиснулся к выходу, шагнув на асфальт. Сырой, пахнущий мокрой землей воздух сразу ударил в лицо приятной прохладой, заставив немного прийти в себя.
— Кю! — раздалось откуда-то сбоку.
Он обернулся. Тапом уже вовсю махал ему рукой через дорогу, лавируя между редкими машинами. Лямка его рюкзака привычно болталась на одном плече, а в правой руке он бережно держал картонный стаканчик с недопитым шоколадным напитком. Добежав до Кюджина, он резко затормозил, едва не расплескав остатки, и внимательно, с прищуром всмотрелся в его лицо.
— Ты какой-то… — Тапом нахмурился, явно подбирая максимально мягкое слово, — уставший. Сильно.Чем всегда.
Кюджин выдавил из себя слабую, дежурную улыбку.
— Да нормально. Плохо спал просто.
— По тебе видно, — Тапом сделал еще один короткий глоток через трубочку, а потом кивнул головой в сторону небольшого круглосуточного магазинчика, чья яркая вывеска горела прямо напротив школьного крыльца. — Зайдем на пару минут?
— Зачем?
— Да я дома не успел нормально позавтракать, — Тапом неопределенно пожал плечами, перехватывая стаканчик. — Да и до звонка еще минут пятнадцать есть, успеем.
Кюджин немного поколебался, глядя на тянущуюся к дверям школы толпу учеников, но в класс сейчас хотелось меньше всего.
— Ладно, пошли.
Они перешли дорогу, и маленький колокольчик над пластиковой дверью тихо, заливисто звякнул, когда они перешагнули порог. Внутри магазина было натоплено и пахло уютом. После сырой улицы здесь даже стекла на витринах слегка запотели. Из мощной кофемашины за прилавком с тихим шипением поднимался белый пар, смешиваясь с густым запахом свежей выпечки, растворимого кофе и острого рамена. За кассой откровенно скучала пожилая женщина в зеленом фирменном фартуке, лениво перелистывая какой-то тонкий журнал.
Несколько старшеклассников уже толпились возле больших холодильников в глубине. Кто-то шумно выбирал газировку, кто-то вполголоса спорил из-за последней бутылки клубничного молока на полке.
Тапом, не теряя времени, сразу направился к рядам с готовой едой.
— Ты что брать будешь? — спросил он, не оборачиваясь.
— Не знаю. Не хочется особо.
— Тогда выбирай быстрее, не спи, — Тапом покосился на него через плечо. — Если ты снова зависнешь перед полкой минут на десять, как обычно, звонок прозвенит раньше, чем мы до кассы дойдем.
Кюджин послушно остановился перед стеклянной дверцей холодильника. На полках ровными, аккуратными рядами стояли пузатые бутылки бананового молока, жестяные банки с кофейными напитками, йогурты и соки. Он долго смотрел на этот пестрый пластиковый ряд, будто видел все эти этикетки впервые в жизни и никак не мог вспомнить их вкус. В итоге просто протянул руку и взял первое, что попалось под пальцы — прохладную бутылку обычного чая.
Тапом к этому моменту уже вовсю складывал в небольшую пластиковую корзинку треугольный кимпаб, двойную упаковку онигири с тунцом и маленькую баночку горячего черного кофе. Заметив Кюджина, он удивленно обернулся.
— И это всё? Только чай?
Кюджин тупо посмотрел на прозрачную бутылку у себя в руках.
— Наверное. Мне хватит.
— «Наверное» не считается, — Тапом подошел ближе и, даже не спрашивая разрешения, уверенным движением снял с полки еще один онигири в яркой обертке. — На, держи.
— Да я же говорю, я дома поел, — попытался отмахнуться Кюджин, но Тапом посмотрел на него настолько серьезно и понимающе, что сразу стало ясно — врать дальше бесполезно.
— Ну да, конечно, — буркнул друг, направляясь к кассе. — И поэтому ты сейчас выглядишь так, будто готов уснуть прямо стоя у холодильника. Короче, бери и все.
Кюджин тихо, капитулирующе выдохнул.
— Правда ел. Половину кимпаба осилил.
— Ладно, верю, — Тапом со смешком забрал у него онигири и переложил в свою корзинку. — Тогда оставь его мне, я за двоих отдуваться буду.
— Вот это уже честнее.
— Естественно. Все равно верну тебе потом. — Он улыбнулся — той самой небольшой, едва заметной улыбкой, которую дарил только своим.
Кюджин за всё это паршивое утро почувствовал, как напряженные мышцы лица немного расслабились, а губы сами собой чуть дернулись вверх.
Пока они стояли в короткой очереди перед кассой, Тапом достал телефон и начал рассеянно листать ленту школьного чата, листая бесконечные сообщения.
— Нам сегодня, кстати, результаты той жесткой контрольной по математике должны объявить. На втором уроке, кажется.
— Угу, — Кюджин прислонился плечом к пластиковой стойке.
— И что, совсем не переживаешь? Ты же над ней три дня сидел.
— Да смысл теперь, — Кюджин пожал плечом, глядя, как кассирша пробивает чужие покупки. — Уже поздно переживать. Что написал, то и будет.
— Тоже верно, — согласился Тапом, убирая мобильник в карман брюк.
Над входом снова коротко, дребезжаще звякнул колокольчик.
Но еще до того, как Кюджин успел повернуться на звук, в тесный магазин буквально влетел громкий, раскатистый пацанский смех, перекрывший гул кофемашины. Дверь распахнулась настежь, впуская внутрь порцию сырого воздуха с улицы и сразу четверых парней в расстегнутых, влажных от дождя школьных пиджаках.
— Слушай, если нас сейчас опять погонят на дежурство, я сваливаю через окно, — Сынбин дернул воротник промокшего пиджака, будто тот душил его.
— На втором этаже? Давай. Мы снизу постоим, посмеемся. — фыркнул идущий следом Джинха, толкнув его в бок.
— Очень смешно.
— Да ладно, ты в прошлый раз через турникет перелезть не смог, — передразнил Кенчжун, шумно топая грязными кедами по чистому полу и уже высматривая что-то на ходу.
Последним в магазин вошел Сонджун.
Он двигался как обычно — молча, чуть лениво, держась немного позади всей этой шумной оравы. На ходу он небрежно стряхнул с челки крупные капли дождя, коротко провел ладонью по влажным волосам, убирая их со лба, и, вообще не обращая внимания на вялотекущую перепалку друзей, сразу свернул к дальним холодильникам.
Кюджин мгновенно застыл, чувствуя, как чай в бутылке внезапно показался ледяным. Пальцы сами собой крепче сжали пластиковый бок.
Тапом лишь на секунду скользнул спокойным взглядом в сторону вошедшей компании, а затем совершенно невозмутимо, но ощутимо подтолкнул Кюджина локтем в бок, уводя за собой.
— Пошли, вон тот ряд освободился.
Они молча перешли к соседнему стеллажу, где плотными рядами стояли пачки со снеками и коробки с лапшой быстрого приготовления. Тапом взял в руки первую попавшуюся большую упаковку картофельных чипсов с луком и сделал вид, что с глубоким интересом изучает мелкий текст с составом на обороте. Кюджин тоже послушно отвернулся к полкам, уставившись на какие-то сухарики, но его взгляд против воли, словно привязанный на невидимую нитку, то и дело возвращался через неширокий проход между рядами.
Компания Джуна к этому моменту успела занять добрую половину небольшого магазина, заполнив всё пространство своими голосами. Джинха продолжал о чем-то яростно спорить с Сынбином, размахивая руками прямо перед холодильником с газировкой и мешая остальным пройти. Кенчжун тем временем без всякого спроса, по-хозяйски вытаскивал мелкие шоколадные батончики прямо из пластиковой корзины Бина, тут же получая от того наотмашь по руке.
— Слыш, руки убрал, — огрызнулся Сынбин, прижимая корзину к животу.
— Да ладно тебе, че ты зажопил-то сразу? Жалко, что ли?
— Пошел и купи себе сам, в чем проблема?
— Зачем мне идти и тратить свои, если можно совершенно спокойно взять твою? — Кенчжун нагло ухмыльнулся, даже не думая отходить.
Сонджун в этой суете вел себя как обычно обособленно. Он молча, точными движениями достал из глубины полки запотевшую бутылку минералки и банку холодного черного кофе, а затем, особо не раздумывая, прихватил с соседнего лотка большую упаковку стандартного кимпаба с говядиной.
— Давай подождем, пока они уйдут, — тихо, едва шевеля губами, произнес Тапом, по-прежнему делая вид, что увлечен чипсами.
Кюджин ничего не ответил, лишь сильнее сжал зубы. Всё это со стороны выглядело слишком привычно. Сонджун стоял среди своих пацанов с таким невозмутимым видом, словно вчерашнего дня вообще не существовало в календаре. Словно не было того тяжелого разговора под высокими потолками спортзала, не было этих ледяных слов, сказанных прямо в лицо, и пустого взгляда, который до сих пор стоял у него перед глазами. Всё просто вернулось на свои места, как ни в чем не бывало.
Парни наконец лениво потянулись к кассе, где пожилая продавщица уже начала с глухим писком пробивать нехитрые покупки Джинхи. Именно в этот момент Кенчжун, который до этого крутился рядом, вдруг бесшумно исчез куда-то между стеллажами бытовой химии. Вернулся он буквально через пару секунд, и на его лице блуждала такая довольная, предвкушающая улыбка, что Сынбин, заметив ее, моментально подобрался и насторожился.
— Ты че опять задумал, дебил? — негромко спросил он, косясь на друга.
— Ничего я не задумал, че ты сразу начинаешь-то, — Кенчжун невинно округлил глаза.
— Да по твоему лицу видно, что там явное «ничего». Опять какую-то херню выкинешь.
— Обижаешь, брат, я исключительно из благих побуждений, — Кенчжун хмыкнул.
Пока Сонджун спокойно доставал из кармана пиджака телефон, собираясь приложить его к терминалу для оплаты, Кенчжун с абсолютно невозмутимым видом протянул руку и аккуратно положил поверх его упаковки с кимпабом небольшую, вытянутую коробочку в яркой глянцевой обертке.
Какую-то секунду у кассы стояла полная тишина — никто просто не понял, что произошло. А затем Джинха первым разглядел мелкие буквы на коробке и резко кашлянул, прикрывая рот.
— Ой, бля… — вырвалось у него.
Сынбин от неожиданности аж согнулся пополам, упираясь ладонями в собственные колени.
— Кен, ты совсем больной на голову? Ты че делаешь?
Сонджун медленно, очень плавно опустил взгляд на прилавок, где прямо перед ним лежала пачка презервативов. На лице у него не дрогнул ни один мускул. Он так же медленно, с легким вздохом повернул голову и посмотрел в упор на Кенчжуна. Тот уже откровенно, во всю ширь лыбился, даже не думая сдавать назад.
— Ну а че? На всякий случай, бро. Жизнь — штука непредсказуемая.
— Очень, бля, предусмотрительно с твоей стороны, — сквозь смех выдавил Сынбин.
— Да я просто забочусь о друге, чисто от души, — Кенчжун победно приподнял подбородок.
Сонджун по-прежнему молчал. Он аккуратно, двумя пальцами взял злополучную коробочку за самый край. Кенчжун даже успел расплыться в торжествующей улыбке, думая, что шутка зашла, но в следующую секунду яркая упаковка с коротким, хлестким свистом полетела обратно и точно прилетела ему прямо в грудь.
— Сам пользуйся, тебе нужнее, — спокойно бросил Сонджун, возвращаясь к терминалу.
Кенчжун чудом поймал коробку на лету у самого пола и окончательно расхохотался, убирая ее в карман.
— Ну вот, отказался…
— Значит, пацаны, точно не сегодня у него свидание! — хохотнул Джинха, подталкивая Сынбина плечом.
— Или у него там уже всё закончилось, даже начать не успели а, — подкинул дров в огонь Сынбин, снова прыснув в кулак.
Пожилая продавщица, которая до этого момента терпеливо и молча сносила весь этот балаган, наконец подняла тяжелые глаза поверх своих старых очков для чтения и смерила парней раздраженным взглядом.
— У вас совести вообще нет, молодые люди? — строго спросила она, перестав пробивать товар. — Школьники еще, форма на вас надета, а вы посреди утра черт знает чем занимаетесь. Нашли время и место для своих глупостей.
Джинха под ее суровым взглядом мгновенно растерял весь свой запал и послушно опустил голову, пряча глаза.
— Да ладно вам, мем, это вообще не наше… Это вон он притащил.
— Конечно, не ваше, охотно верю, — сухо отрезала женщина, неодобрительно покачав головой. — Особенно тебе верю. Сынбину твоему тоже.
Кенчжун, едва сдерживая рвущийся наружу смех, снова шагнул к прилавку и демонстративно положил коробочку прямо поверх покупок Сонджуна.
— Ну ладно, ладно, раз так — тогда пробейте мне отдельно. Че добру пропадать.
— Ко Кенчжун, — Сонджун произнес его имя совсем тихо, без единой капли злости или угрозы. Но в его голосе прозвучало что-то такое, от чего Кенчжун сразу же вскинул обе ладони вверх в примирительном жесте.
— Всё-всё, босс, понял. Убираю, без обид.
Он ловко перехватил упаковку пальцами, покрутил ее в воздухе и уже собирался развернуться, чтобы вернуть товар на дальнюю полку, как вдруг, проходя мимо соседнего ряда со снеками, резко притормозил. Он наклонился почти к самому плечу стоявшего там Тапома.
— Слышь… — негромко позвал он.
Тапом даже бровью не повел. Он продолжал с самым сосредоточенным видом разглядывать пачку чипсов, словно там был написан ответ на главный вопрос вселенной.
— Может, нам с тобой взять а? — Кенчжун выразительно покрутил яркую коробочку прямо перед его лицом, едва не задевая нос. — Ну мало ли, вдруг реально пригодится в этой жизни.
Тапом медленно, с тяжелым вздохом повернул голову. Он посмотрел сначала прямо в довольные глаза Кенчжуна, затем опустил взгляд на коробку в его пальцах, а после совершенно спокойно, без тени улыбки ответил:
— Ты сначала найди в этой школе человека, который добровольно согласится выдержать тебя рядом больше пяти минут. А потом уже планируй.
Кенчжун от такой мгновенной подачи даже слегка пошатнулся и театрально прижал ладонь к рубашке в районе сердца.
— О-о-о… Жестко прилетело. Больно вообще-то.
Он покачал головой, шумно цокнул языком и сделал еще полшага вперед, сокращая и без того узкую дистанцию. Наклонившись почти к самому уху Тапома, он заговорил заметно тише, и его голос приобрел какую-то совсем другую, вкрадчивую интонацию:
— А ты с такими словами-то поосторожнее будь, пацан. Я ведь могу это и за приглашение принять, сам понимаешь.
Уголок его губ лениво, нагло пополз вверх.
— И не успеешь оглянуться, как подо мной окажешься.
Напоследок он коротко, издевательски подмигнул. Тапом даже не шелохнулся, на его лице не отразилось ни капли смущения или недоумения — он лишь перевел на Кенчжуна свой невозмутимый взгляд.
— Помечтай.
Кенчжун тихо, довольный произведенным эффектом, фыркнул под нос.
— Да уже вовсю.
От кассы в этот момент раздался громкий, нетерпеливый окрик Сынбина, который уже забирал пакеты:
— Эй, Кен! Ты там застрял, что ли? Идешь вообще или нам тебя тут ждать до второго урока?
Кенчжун нехотя обернулся через плечо.
— Да иду я, иду, че вы раскричались на весь магазин!
Он напоследок легонько, чисто символически ткнул Тапома указательным пальцем в плечо.
— Мы этот разговор с тобой еще обязательно закончим, понял? Не расслабляйся.
Развернувшись на пятках, он почти вприпрыжку, насвистывая какой-то мотивчик, догнал своих парней у самого выхода.
— Совершенно больной. Псих — негромко, без особой злости, скорее с привычным утомлением бросил Тапом ему вслед, возвращая пачку чипсов на ее законное место.
Кюджин, сам того не замечая и не контролируя себя, до последнего кусая губу, провожал взглядом всю эту удаляющуюся компанию. В самом центре, как и всегда, шел Сонджун. За всё это время он ни разу, даже на долю секунды не повернул головы в их сторону и не посмотрел на него. Он просто засунул руки глубоко в карманы своего школьного пиджака, привычным движением толкнул плечом тяжелую входную дверь и первым вышел на улицу, растворяясь в утренней прохладе и мелком моросящем дожде.
Стеклянная дверь за ними еще несколько раз качнулась туда-сюда, колокольчик над головой издал последний, короткий дребезжащий звяк, и в магазине сразу стало тихо.
—
У доски уже стоял Чунхи, придерживая локтем толстую картонную папку, из которой торчали замятые края больших плакатов с материалом для урока.
— Кюджин, — негромко окликнул он, заметив вошедших. — Не поможешь минуту ? Нужно карты до звонка развесить…
— Да, конечно, — Кюджин сразу кивнул, проходя к своему месту.
Он аккуратно поставил рюкзак на стул, стараясь не задеть замок, и вернулся к учительскому столу. Чунхи благодарно улыбнулся и вытащил из кармана пиджака пригоршню тяжелых черных магнитов, которые с сухим стуком перекатились ему на ладонь.
— Вот эти по углам прижми, пожалуйста, — староста развернул первую ламинированную карту с кучей мелких стрелочек и надписей. — А я пока даты на боковой панели мелом подпишу.
Кюджин молча потянулся вверх, расправляя плотную бумагу, которая так и норовила скрутиться обратно в тугой рулон. Пальцы слегка подрагивали, но он старался дышать ровнее.
За его спиной кабинет постепенно наполнялся привычной утренней суетой. Класс оживал: со скрипом переставлялись стулья, кто-то у открытого окна яростно спорил из-за футбольного матча и севшей зарядки, а на задних партах девчонки шумно делились какими-то сплетнями, шурша пакетами из магазина. Тапом молча прошел мимо, вытащил из рюкзака тетрадь, бросил рядом видавший виды пенал и спокойно уселся на свое место, сразу подперев щеку кулаком.
Ену уже сидел на привычном месте возле окна. Сегодня он выглядел еще тише и незаметнее обычного — плечи были ссутулены сильнее, чем всегда, а лицо почти полностью скрывалось за низко опущенной челкой. Он медленно, механически перебирал пальцами плотные страницы учебника, хотя до звонка оставалось еще прилично времени. Было видно, что он даже не пытается вчитываться в параграфы — просто листал их один за другим, уставившись в белые поля.
Нахи, сидевшая впереди, неловко повернулась к нему и что-то тихо, обеспокоенно спросила, заглядывая в лицо. Ену лишь коротко, едва заметно кивнул, даже глаза не подняв от стола, и снова перевернул страницу.
Кюджин прижал верхний край карты к гладкой поверхности доски.
— Так нормально? Не криво?
— Чуть выше левый край приподними, пожалуйста, — мягко попросил Чунхи, отступив на шаг назад и чуть прищурившись, оценивая расположение. — Во-от, да. Теперь хорошо. Поддержи так.
Прямо посреди его слов из коридора донесся знакомый, слишком отчетливый смех. Громкий, размашистый. Кто-то с размаху хлопнул ладонью по косяку двери, кто-то коротко и привычно выругался на ходу. Класс даже не обернулся — все и так по звукам прекрасно поняли, кто именно сейчас зайдет.
Дверь распахнулась шире, и в кабинет один за другим ввалились Сынбин, Джинха и Кенчжун. Сынбин на ходу продолжал какую-то очередную байку, активно жестикулируя руками, а Джинха заливался так громко, что несколько человек с передних парт невольно поморщились и обернулись.
Последним, как обычно не торопясь, зашел Сонджун.
Школьный пиджак был уже наброшен на его широкие плечи, а рукава белой форменной рубашки были закатаны почти до самых локтей, открывая крепкие предплечья. Темные волосы после утреннего дождя окончательно высохнуть так и не успели — несколько влажных, тяжелых прядей небрежно спадали ему на лоб, затеняя глаза. Он молча бросил рюкзак на свою парту, даже не утруждая себя тем, чтобы оглядеть кабинет или поздороваться с кем-то.
Кенчжун, шедший чуть впереди, вдруг резко затормозил прямо посреди прохода между рядами. Его цепкий взгляд мазнул по партам у окна и остановился на согнутой фигуре Ену.
— О, — Кенчжун ухмыльнулся и коротко, со смешком боднул Сонджуна локтем в бок. — Джун, глянь-ка сюда.
Сонджун лениво повернул к нему голову, даже не замедляя шага.
— Ну? Че там?
Кенчжун выразительно кивнул в сторону окна, ничуть не скрывая своего жеста.
— Смотри, твой любимчик-то живой оказался. Приполз все-таки.
Ену, услышав этот голос, едва заметно, но всем телом напрягся. Пальцы на секунду замерли прямо посреди страницы. Он так и не поднял головы, только края учебника в его руках смялись под сильным нажимом побелевших пальцев.
Кюджин сам не заметил, как его рука с черным магнитом застыла в воздухе на полпути к доске. Чунхи рядом что-то спокойно говорил — кажется, просил подержать нижний угол следующего плаката, но смысл этих слов пролетел мимо, вообще не задев сознания. Всё внимание сейчас сосредоточилось на одной единственной точке в конце класса.
Сонджун спокойно, без единой лишней эмоции перевел взгляд на Ену. Лицо оставалось абсолютно непроницаемым. Никакой злости, никакого торжества — вообще ничего.
— И? — коротко бросил он, даже не останавливаясь возле Кенчжуна.
Тот лишь разочарованно пожал плечами и снова усмехнулся:
— Да ничего. Просто думал, ты расстроишься, что он опять тут торчит.
— Да похуй, — Сонджун отвернулся раньше, чем Ену вообще нашел в себе силы поднять на него глаза.
Он спокойно прошел дальше между партами, лениво опустился на край своего стула и вытянул длинные ноги под стол. Сынбин к этому моменту уже вовсю переключился на какую-то другую тему, а Кенчжун, моментально потеряв всякий интерес к притихшему Ену, с готовностью вклинился в их общий разговор.
Всё вокруг снова вернулось к привычному ритму. Разговоры, смех, суета перед скучным уроком истории.
— Кюджин? — голос старосты прозвучал совсем рядом, заставив вздрогнуть.
— А… Извини, задумался, — Кюджин мотнул головой, пытаясь сбросить наваждение.
Чунхи терпеливо держал в руках последний, самый большой плакат.
— Поможешь еще вот этот закрепить? Последний.
— Да, да, давай…
Кюджин шагнул ближе к доске, но пальцы после увиденного слушались из рук вон плохо. Тяжелый черный магнит выскользнул из влажной ладони, с звонким стуком ударился о ободок доски и отлетел прямо на крашеный пол, покатившись куда-то под учительский стол.
— А э…
— Ничего страшного, — спокойно и мягко перебил его Чунхи. Он наклонился и поднял магнит с пола раньше, чем Кюджин успел присесть. — Бывает. Держи, не переживай так.
Кюджин тихо, едва слышно поблагодарил его, забирая пластиковый кругляк обратно. Но стоило Чунхи отвернуться к своим записям, как Кюджин краем глаза снова, словно заколдованный, посмотрел в дальний конец кабинета.
Сонджун уже сидел, расслабленно откинувшись на жесткую деревянную спинку стула, и вполуха слушал очередные бредни Кенчжуна. Он иногда что-то коротко вставлял в ответ, лениво кивал и изредка усмехался одним самым уголком губ. Совсем как раньше.
Урок истории начался почти без опозданий, сразу после короткого, заливистого звонка.
Учитель Чой, как обычно, вошел в класс неторопливой, тяжелой походкой, держа под мышкой видавшую виды кожаную папку с завязками. Он аккуратно пристроил её на самый край стола, снял старомодные очки в тонкой металлической оправе и, достав из кармана платок, принялся медленно протирать стекла.
— Доброе утро, — негромко произнес он, обводя притихший класс усталым взглядом.
Кабинет нестройно, вразнобой загудел в ответ. Учитель привычным движением водрузил очки обратно на переносицу, открыл классный журнал и принялся монотонно зачитывать фамилии дежурных, попутно выставляя вчерашние оценки за самостоятельную работу и делая ленивые замечания тем, кто на задних партах снова забыл выложить на стол учебники.
Кюджин сидел замерев, тупо уставившись на кончик своего простого карандаша, которым он только что выводил на полях тетради бессмысленные угловатые узоры.
Только после того, как все формальности были улажены, Чой с сухим щелчком захлопнул журнал, отодвинул его в сторону и сцепил пальцы в замок перед собой.
— Итак, один важный организационный момент. До защиты вашего совместного исторического проекта, напоминаю, остается меньше недели.
По рядам тут же прокатился волной недовольный, тягучий школьный гул. Кто-то на задних партах откровенно и тяжело вздохнул, а Сынбин тихонько пробормотал что-то нецензурное под нос.
— Я очень надеюсь, что никто из вас не рассчитывает подготовить весь материал в последний вечер, — Чой строго посмотрел поверх очков на притихших учеников. Затем он взял со стола отдельный распечатанный лист со списком рабочих групп. — И вот еще что. Сегодня на большой перемене ко мне подходил один из учеников с просьбой изменить состав его пары.
Кюджин в ту же секунду перестал писать. Простой карандаш так и застыл в его пальцах над серой бумагой тетради, едва не проткнув её насквозь.
— Обычно, я не приветствую подобные изменения, — продолжил учитель Чой, рассеянно пробегаясь глазами по строчкам списка. — Проект рассчитан на работу в парах, и возникающие разногласия вам следует учиться решать самостоятельно. Но в данном случае ситуация изменилась. Вчера после отсутствия к занятиям вернулся Нам Ену.
Учитель поднял голову, отыскивая взглядом его согнутую фигуру у окна.
— Насколько помню, я временно определил вас в пару к Ан Нахи, чтобы вы не остались без задания. Вы ведь еще не начали работать?
Нахи, сидевшая впереди Ену,растерянно подняла голову и неуверенно ответила :
— Нет, учитель Чой.
— В таком случае предлагаю окончательно определить пары. Поскольку работа еще не началась, сейчас удобнее всего внести изменения. Позже никому не придется переделывать свою часть проекта.
Учитель положил листок обратно на стол и, быстро пробежавшись по нему взглядом, объявил:
— Ан Нахи будет работать над темой вместе с Кан Сонджуном. А Пак Кюджин — в паре с Нам Ену.
Тонкий карандаш выскользнул из онемевших пальцев Кюджина и с тихим, сухим стуком покатился по наклонной поверхности парты, пока не замер у самого края. Он даже не двинулся, чтобы поймать его. Значит… это был Сонджун.
Он медленно подобрал карандаш. Лишь теперь заметил, что так сильно стискивал его в пальцах, что побелели костяшки. Осторожно положил карандаш обратно в желобок. Учебник был открыт на нужной странице, но буквы расплывались перед глазами. Позади тихо скрипнул стул.
Кюджин замер. Он и без того знал,кто это. Поэтому даже не обернулся.
Нахи, в отличие от него, откровенно растерялась. Она, кажется, вообще не сразу сообразила, что сейчас произошло, и захлопала ресницами, переводя взгляд с учителя на список.
— Учитель Чой… — её голос прозвучал совсем тихо, почти пискляво от неожиданности. — То есть… это я теперь? С Сонджуном?..
Учитель спокойно кивнул, уже утыкаясь носом в свои методички:
— Да, Ан Нахи. Именно так. Если никто не возражает.
На щеках девушки тут же, буквально за секунду, выступил пунцовый румянец. Она неловко дернула рукой, заправляя выбившиеся волосы за ухо, и опустила голову пониже к столу, отчаянно пытаясь спрятать глупую, счастливую улыбку, которая сама собой так и лезла на губы. Кончик её шариковой ручки принялся нервно, дробно выстукивать быстрый ритм по полям тетрадки.
Разумеется, пройти мимо такого зрелища Кенчжун просто физически не мог. Он тут же вальяжно развалился на своем стуле, закинув руки за голову, нагло ухмыльнулся во весь рот и негромко, но так, чтобы его отчетливо услышала добрая половина кабинета, выдал:
— О-о-о… Нахи-я, ну ты даешь. Походу, весь год алмазики фармила, чтобы такой дроп выбить.
Сынбин, сидевший рядом, моментально прыснул в кулак, отворачиваясь к окну, а Джинха громко давился нарастающим смешком, пряча лицо за широкой спиной впереди сидящего пацана.
Нахи от этих слов покраснела еще сильнее, кажется, до самых кончиков ушей. Она торопливо обернулась и посмотрела на Кенчжуна с немым укором.
— Кенчжун… блин, перестань.
Учитель Чой, совершенно не обращая внимания на эти привычные подростковые смешки и шуточки, снова строго посмотрел на класс поверх своих очков.
— Пожалуйста, тишина в классе. Есть у кого-нибудь обоснованные возражения ? — Он медленно, с расстановкой обвел глазами притихший кабинет. — Всех устраивает новый состав рабочих групп?
Кюджин упорно молчал, не двигаясь с места. Ену у окна тоже не произнес ни единого слова, продолжая всё так же неподвижно гипнотизировать взглядом край своего стола. Нахи тоже не решалась ничего сказать.
Чой подождал пару секунд и перевел прямой взгляд в самый конец среднего ряда:
— Кан Сонджун? Вас устраивает?
Сонджун поднял голову. Пару секунд он просто молча смотрел на учителя, а потом покрутил между пальцами пластиковый колпачок от ручки.
— Без разницы.
Учитель Чой чуть нахмурился.
— В следующий раз постарайтесь подбирать выражения, Кан Сонджун.
Сонджун никак не отреагировал. Колпачок тихо, сухо щелкнул. Он снова отвернулся к окну, начисто теряя интерес к происходящему.
Учитель Чой недолго смотрел на него,затем опустил взгляд в журнал:
— Хорошо. Значит, вопрос считаем решенным.
По классу снова зашелестели тетради. Кто-то впереди начал двигать стул, устраиваясь поудобнее. Кенчжун что-то сказал Сынбину вполголоса, и тот снова коротко прыснул.
Кюджин сидел неподвижно. Простой карандаш так и лежал между непослушными пальцами. На странице учебника по-прежнему была открыта одна и та же карта, но он так и не перевернул лист до самого конца урока.
Большой звонок разорвал кабинет привычным звенящим гулом.
Стулья заскрипели почти одновременно по всему классу. Кто-то уже на ходу, комкая страницы, запихивал учебники в раскрытые рюкзаки, кто-то судорожно тянулся к телефонам, весь урок лежавшим под партами. За дверью стремительно становилось шумнее — соседние параллели тоже плотной волной высыпали в коридор, заполняя пространство криками и топотом.
Кюджин неторопливо, стараясь не выдать дрожи в пальцах, закрыл тетрадь и убрал ее в сумку. Ену рядом уже складывал свои вещи — медленно, осторожно, словно боялся выронить хоть одну ручку из пенала. Тапом терпеливо дождался, пока они оба соберутся, и только после этого первым двинулся к выходу, освобождая проход между партами.
Сонджун выходил из кабинета одним из последних. Пиджак по-прежнему небрежно висел на его широких плечах, а рукава белой рубашки так и остались закатаны почти до самых локтей. Поравнявшись с их партой, он даже не повернул головы.
Компания Кенчжуна уже успела раствориться в коридорной толпе впереди.
— Слыш, Джун, мы в столовку погнали,идешь? — донесся зычный голос Сынбина откуда-то из конца коридора.
— Не, — негромко бросил Сонджун.
— Да хорош. — обернулся Джинха, сморщив нос.
— Потом.
Кенчжун на это только понимающе хмыкнул и махнул рукой:
— Ну давай. Догонишь.
И троица моментально исчезла за поворотом лестницы.
Шумная толпа учеников потянулась вниз, к еде, и на этаже остались лишь редкие группки старшеклассников. Сонджун успел сделать всего несколько шагов по кафельному полу, как позади послышался торопливый стук каблуков.
— Сонджун… Погоди.
Он остановился не сразу, словно нехотя.
Нахи догнала его почти бегом. Слегка переведя дыхание, она неловко поправила соскальзывающий ремешок своей сумки и заглянула ему в лицо.
— Можно… буквально на минуту тебя отвлечь?
Сонджун стял, засунув руки в карманы брюк и глядя на нее сверху вниз абсолютно пустым взглядом. Нахи от этой тишины слегка смутилась, но быстро взяла себя в руки и торопливо достала из прозрачной папки несколько аккуратно распечатанных листов.
— Я насчет проекта по истории… Я уже, ну, немного набросала план и собрала материал по теме. Хотела просто показать тебе, чтобы ты примерно понимал, с чего нам начать. Если у тебя сейчас будет время, конечно…
Никакого ответа как всегда не последовало. Джун даже не посмотрел на бумаги у нее в руках. Нахи окончательно растерялась, ее щеки снова начали едва заметно розоветь. — Здесь просто шумно очень, неудобно… — она быстро оглянулась на проходящих мимо парней из параллели. — Может… в библиотеку поднимемся? Там сейчас спокойно, никого нет. Буквально пять минут, я только покажу тезисы и всё.
Сонджун посмотрел куда-то в сторону, поверх ее плеча, словно взвешивая, стоит ли вообще тратить на это силы. Потом коротко, едва заметно выдохнул через нос.
— Показывай.
— А… прямо здесь, что ли?
— Нет.
Он развернулся и пошел дальше по коридору. Не в сторону столовой, куда ушли пацаны, а к дальнему крылу, где располагались тихие читальные залы. Шел ровно, не оборачиваясь и больше не говоря ей ни единого слова. Девушка на секунду застыла на месте, удивленно моргнув, а затем торопливо догнала его, семеня рядом и отчаянно пытаясь спрятать глупую, счастливую улыбку.
— Спасибо большое…
Джун вообще никак не отреагировал на эту благодарность, продолжая мерить коридор широкими шагами.
Кюджин, Тапом и Ену вышли из класса чуть позже и теперь не спеша двигались в сторону лестничных пролетов.
— Они… в библиотеку идут?.. — тихо спросил Ену, остановившись у перехода. Проследил взглядом за удаляющимися фигурами и, чуть помедлив, добавил:
— Не думал, что Кан Сонджун вообще туда ходит.
Тапом медленно поднял голову.
Через широкий, залитый блеклым дневным светом проход, как раз между лестницей и большими окнами, сейчас шли двое. Нахи что-то увлеченно и негромко говорила, придерживая тяжелую папку обеими руками перед собой и то и дело заглядывая спутнику в лицо. Сонджун двигался рядом. Он не улыбался, не поддерживал разговор но при этом — он не уходил и не прибавлял шагу.
Кюджин остановился сам, даже не осознав этого. Шаг оборвался где-то ровно посреди пустого коридора.
Он тупо смотрел, как Нахи чуть наклоняется к Сонджуну, на ходу открывая папку, показывает ему какие-то распечатанные таблицы, а Джун послушно опускает свой тяжелый взгляд на эти белые листы и продолжает спокойно идти с ней плечом к плечу.
Всего несколько секунд. И этого простого зрелища оказалось более чем достаточно.
Внутри мальчика будто окончательно перегорел какой-то важный предохранитель.Тапом ничего не сказал. Он не стал задавать дурацких вопросов и как-то комментировать увиденное. Он просто подошел ближе и незаметно, коротко ткнул Кюджина локтем в предплечье. Не сильно, без нажима. Даже не для того, чтобы заставить его отвернуться, а скорее просто проверить — здесь ли Кюджин вообще, слышит ли он хоть что-то вокруг себя.
Кюджин заметно вздрогнул, словно его выдернули из глубокой ледяной воды.
— Пошли, — негромко, ровным тоном сказал Тапом, первым делая шаг вперед.
Кюджин кивнул далеко не сразу. Он еще раз посмотрел в самый конец коридора. Нахи и Сонджун как раз поравнялись с тяжелыми дубовыми дверями читального зала и скрылись за поворотом.
И только после того, как они окончательно исчезли из виду, мальчик заставил свои ноги двигаться дальше.
Кюджин шел рядом с Тапомом и Ену, почти не вслушиваясь в разговор. Ену с воодушевлением рассказывал про новый комикс, который наконец купил по дороге домой, Тапом время от времени что-то отвечал, тихо усмехался, а Кюджин лишь изредка кивал, когда чувствовал, что молчание с его стороны становится слишком заметным.
У лестницы поток учеников неожиданно замедлился. Впереди кто-то остановился посреди прохода, хлопая себя по карманам, потом резко развернулся обратно к кабинету.
— Да двигайся уже! — недовольно крикнули снизу.
Толпа дружно качнулась вперед, и их снова понесло вместе со всеми вниз, к столовой.
Еще из коридора доносился привычный гул — стук подносов, звон посуды, десятки голосов, смешавшихся в один сплошной шум. Возле линии раздачи уже выстроилась длинная очередь. Девочки спорили у холодильника, выбирая напитки, старшеклассники растянулись вдоль дальних столов, где обычно никто из учителей не задерживался.
Тапом уверенно заказал лапшу, рис и котлету. Ену несколько раз переводил взгляд с одного меню на другое, никак не решаясь между карри и донкасом, но в последний момент все-таки выбрал карри.
Кюджин долго смотрел на светящееся табло с блюдами, так ничего и не выбрав. Когда женщина за стойкой вопросительно подняла голову, он ткнул пальцем в первое попавшееся меню.
Что именно ему положили на поднос, он заметил уже только возле кассы.
Они устроились у окна. За стеклом еще блестел мокрый после дождя двор, а по асфальту медленно ползли редкие машины. Ену ел спокойно, придерживая ладонью миску с карри. Тапом уже успел расправиться почти с половиной своего обеда и только тогда поднял глаза на Кюджина.
— Ты сегодня вообще какой-то тихий.
Кюджин оторвался от тарелки.
— Да?
— Угу.
Он пожал плечами.
— Не выспался.
Тапом ничего не сказал. Только молча подвинул к нему упаковку маринованной редьки.
— Хотя бы что-нибудь съешь.
Кюджин ковырнул ложкой рис, заставил себя проглотить несколько ложек и понял, что дальше не лезет. Поднос так и остался почти нетронутым.
После обеда уроки потекли один за другим без остановки. Учителя сменялись, на доске появлялись новые даты, формулы, схемы, кто-то выходил отвечать, кто-то получал замечание за разговоры или забытое домашнее задание.
Кюджин открывал нужные страницы вместе со всеми, записывал число в тетрадь, иногда автоматически поднимался, когда его вызывали прочитать абзац, но уже через минуту не мог вспомнить, о чем вообще шла речь.
Один раз он поймал себя на том, что опять прислушивается к каждому движению за своей спиной. Он не мог заставить себя перестать это делать .Последний звонок прозвучал неожиданно громко.
Класс ожил почти мгновенно. Стулья заскрипели по полу, кто-то уже застегивал рюкзак на ходу, кто-то перекрикивался через весь кабинет, договариваясь встретиться вечером.
Кюджин молча убрал тетрадь в сумку.
— Пошли? — негромко спросил Тапом.
Он лишь кивнул.
Ену тоже поднялся, и втроем они вышли в коридор, который уже быстро пустел.
На улице было прохладно. Дождь закончился окончательно, но влажный воздух все еще пах сырой землей и мокрым асфальтом. В неглубоких лужах дрожало тусклое отражение серого неба.
До остановки они дошли почти без разговоров.
У школьных ворот Ену остановился.
— Мне сюда.
— До завтра.
— До завтра.
Он неловко поправил лямку рюкзака и свернул к своему кварталу.
Кюджин и Тапом продолжили идти вдвоем.
Под навесом уже собралась небольшая очередь. Кто-то сидел на металлических перилах, болтая ногами, кто-то листал телефон, спрятав одну руку в карман куртки. Автобуса еще не было.
Тапом достал телефон, мельком посмотрел на время и хмыкнул.
— Если двадцать седьмой опять задержится, я пешком пойду.
Кюджин ничего не ответил. Его взгляд рассеянно скользил по дороге, пока откуда-то из-за поворота не донесся знакомый низкий рокот двигателя.
Черный байк плавно выехал к школьному выезду и остановился у самого тротуара.
Сонджун снял шлем с зеркала, стряхнул с плеч пиджака высохшие капли, поправил закатанные до локтей рукава рубашки.
Он уже собирался надеть шлем обратно, когда со стороны школы почти бегом появилась Нахи.
— Сонджун!
Она остановилась рядом, пытаясь перевести дыхание, открыла папку и быстро достала несколько листов.
Что именно она говорила, до остановки не долетало. Сонджун спокойно взял бумаги, бегло просмотрел верхний лист.
Нахи что-то добавила, улыбнувшись.
Он коротко кивнул. Листы исчезли под багажной резинкой, ремешок шлема щелкнул под подбородком, и уже через пару секунд байк мягко сорвался с места, растворяясь в потоке вечерних машин.
Нахи еще немного смотрела вслед, прижимая папку к груди, потом развернулась и пошла к остановке через дорогу.
— Красивый байк, — сказал кто-то неподалеку.
— Это же Кан?
— Ага.
— Везет.
Кюджин опустил взгляд. Тапом убрал телефон в карман, легко коснулся локтем его плеча и дождался, пока тот поднимет голову. Их взгляды встретились.
Тапом ничего не сказал. Только коротко кивнул, словно этого было достаточно.
Из-за поворота показался автобус.
—
Дома было тихо уже больше двух часов.
За окном медленно темнело. Серый вечер незаметно сползал по стеклу, растворяя соседние дома в размытой дымке. Иногда где-то во дворе хлопала дверца машины, кто-то окликал ребенка, коротко лаяла собака — звуки долетали приглушенными, будто между квартирой и улицей натянули толстое одеяло. Потом всё снова затихало.
Только часы на стене продолжали отсчитывать минуты. Моньи, свернувшись плотным серым клубком на кровати, лениво дернул ухом во сне, перевернулся на другой бок и глубже уткнулся носом в собственный хвост. На покрывале осталась россыпь светлой шерсти. Кюджин уже хотел стряхнуть её ладонью, но так и не поднялся.
Он почти не двигался.
Домашние хлопковые шорты, старая растянутая футболка с потускневшей надписью, влажные после умывания волосы всё еще не высохли до конца. Отдельные пряди упрямо падали на лоб. Он то и дело смахивал их назад тыльной стороной ладони, а через минуту они снова возвращались на прежнее место.
На письменном столе горела одна-единственная лампа. Остальную комнату постепенно заполняли мягкие сумерки.
Так было легче. Яркий свет всегда раздражал.
В теплом круге лампы лежал раскрытый альбом. Рядом — механический карандаш, несколько графитовых разной мягкости, ластик со скошенным углом, растушевка, нож для заточки, бумажные салфетки, испачканные графитом. Всё лежало именно там, где он когда-то оставил. Казалось, никто к этому столу не прикасался уже много дней.
Хотя на самом деле прошло совсем немного времени. Кюджин долго сидел, положив ладонь на чистый лист. Не рисовал. Просто смотрел.
Белая бумага оставалась совершенно пустой. Он водил большим пальцем по краю альбома, слегка сгибая картонную обложку, потом отпускал её, снова сгибал. Картон тихо похрустывал.
Он сам не заметил, когда потянулся к карандашу. Пальцы нашли его раньше, чем появилась мысль. Грифель коснулся бумаги почти невесомо.
Настолько легко, что сначала остался едва заметный след. Потом еще один. И еще.
Он никогда не начинал с глаз. Их всегда оставлял напоследок. Сначала намечал общую форму головы, потом шею, плечи, направление волос, только после этого постепенно собирал лицо по кусочкам, будто складывал пазл. Так было спокойнее. Ошибиться в начале не страшно. Всегда можно исправить.
Карандаш тихо шуршал по бумаге.
Иногда останавливался. Иногда возвращался назад. Он стирал слишком резкую линию подбородка, тут же рисовал новую, чуть мягче. Легко намечал скулы. Почти не нажимая, проводил линию носа.
В комнате пахло бумагой, графитом и стиральным порошком от свежей футболки.Кюджин так глубоко ушел в рисунок, что не заметил, как Моньи проснулся. Котенок лениво спрыгнул с кровати, потянулся всем телом, выгнув спину дугой, неторопливо подошел к столу и ткнулся лбом в его голую ногу.
— Мм…
Кюджин рассеянно почесал его за ухом, не отрывая взгляда от альбома.
Моньи довольно замурлыкал, потерся еще раз и улегся прямо возле ножки стула.
На книжной полке теснились альбомы.
Много. Некоторые настолько старые, что корешки начали расходиться. Между страницами торчали закладки, чеки из магазинов, листки с набросками.
Если открыть любой почти наугад, там обязательно окажется одно и то же лицо.
Чунхи.
То с журналом в руках. То за первой партой. То склонившийся над книгой.
То смеющийся, прикрывая рот ладонью.
Иногда рисунки были закончены полностью. Иногда только карандашные наброски. Иногда — десятки одинаковых глаз на одной странице, потому что нужный взгляд никак не получался.
Он настолько хорошо знал лицо старосты, что ему давно не нужны были фотографии.
Память сама подсказывала, где должна лежать тень, как изгибаются губы, как чуть опускаются уголки глаз, когда Чунхи улыбается. Рука двигалась уверенно.
Почти автоматически. Подбородок.
Шея. Волосы. Он задержался на челке, привычно разбивая её на отдельные пряди. Добавил несколько легких теней под подбородком, растушевал их кончиком салфетки. Провел карандашом вдоль воротника.
Остановился. Слегка прищурился.
Что-то не нравилось.Он стер половину линии. Нарисовал снова. Теперь лучше.
Наверное. Он продолжил. Брови. Переносица. Скулы. Рот.
Карандаш всё чаще зависал над бумагой.
Кюджин то отклонялся назад, то снова наклонялся почти вплотную к листу. Ластик быстро покрылся серыми разводами. Белая крошка сыпалась на стол, оседая между пальцами.
Он стер губы. Нарисовал их заново.
Не те. Еще раз. Опять.
Пальцы начали пачкаться графитом.
На боку ладони осталась темная полоска.
Он даже не заметил. Потом дошел до глаз. И всё остановилось.
Первый получился слишком холодным.
Он стер. Второй вышел тяжелее обычного. Снова стер. Еще раз.
Он упрямо возвращался к одному и тому же месту, пока бумага не стала тоньше от постоянного ластика.
— Да что такое…
Почти шепотом. Без раздражения.
Скорее устало. Он снова провел карандашом. Еще немного затемнил верхнее веко. Добавил ресницы.
Легкую тень под глазом. Потом наконец откинулся на спинку стула.
Хотел посмотреть рисунок целиком.
Взгляд медленно поднялся снизу вверх.
Шея. Подбородок. Губы.Нос.Глаза.
…
Карандаш выскользнул из пальцев.
Глухо ударился о стол. Покатился.
Замер возле ластика. Кюджин даже не моргнул. Перед ним был не Чунхи.
Вообще не Чунхи. На него спокойно смотрел он.
Тот самый взгляд. Спокойный.
Пустой. Без злости. Без раздражения.
Именно таким он видел его сегодня.
Кюджин резко придвинул альбом ближе.
Нет. Он ведь рисовал совсем другое.
Он прекрасно помнил, с кого начинал.
Он почти зло схватил ластик. Первым исчез глаз. Потом второй.
Белая крошка густо посыпалась на лист.
Он стер переносицу.Половину лица.
Снова взял карандаш.Попытался вернуть знакомые черты. Но стоило провести одну линию — появлялся знакомый изгиб губ.
Исправил губы. Стал узнаваемым подбородок. Стер подбородок. Вернулся взгляд. Еще раз. Еще.Еще.
Бумага уже начала ворситься.
Но чем больше он исправлял, тем отчетливее проступало лицо Сонджуна.
Не рисунок. Не случайность. Именно он.
Кюджин медленно опустил руку.
Ластик выпал из пальцев.
В комнате снова стало слышно часы.
Моньи поднял голову, лениво посмотрел на хозяина, мяукнул совсем тихо и снова улегся. Кюджин сидел неподвижно.
Перед ним лежал испорченный лист.
На полке — десятки рисунков Чунхи.
На столе — один-единственный Сонджун.
Он долго смотрел на него, будто надеялся, что если не будет двигаться, лицо само изменится. Не изменилось.
Горло болезненно сжалось.
Он медленно закрыл глаза.Ладонями потер лицо. Снова посмотрел на лист.
И почти беззвучно выдохнул, не узнавая собственного голоса:
— …Я больше так не могу.
Кюджин вскочил так резко, что стул с глухим стуком откатился назад и ударился о край кровати. Он даже не поднял карандаш. Альбом так и остался лежать раскрытым посреди стола.
На листе по-прежнему смотрело чужое лицо.
Он вышел из комнаты быстрым шагом, почти не замечая, как Моньи поднял голову ему вслед. В узком коридоре было темно. Только полоска света из кухни ложилась на пол, выхватывая из полумрака дверные косяки.
Ладонь легла на ручку ванной.
Щелкнул выключатель. Холодный белый свет резанул по глазам. Кюджин захлопнул дверь за спиной и, не задерживаясь ни на секунду, стянул через голову футболку. Та упала прямо на кафель. Следом полетели шорты. Он даже не попытался сложить вещи — просто переступил через них и включил воду.
Первые струи были ледяными. Он выкрутил кран сильнее, дождался, пока пар начал медленно затягивать зеркало, и шагнул под душ. Теплая вода сразу ударила по плечам, по затылку, потекла вдоль позвоночника. Он стоял неподвижно. С опущенной головой.
Пока волосы полностью не намокли.
Пока вода не перестала стекать с них отдельными каплями.
На стеклянной полке стоял полупустой флакон с лавандовым гелем. Кюджин нажал на дозатор. Густая прозрачная капля с мягким фиолетовым оттенком медленно легла в ладонь. Запах лаванды сразу стал заметнее — спокойный, чуть сладковатый, давно привычный.
Он растер его между ладонями до густой белой пены.Сначала провел по шее.
Потом по плечам. По рукам.
Ладони скользили медленно, тщательно проходя участок за участком, будто он боялся что-то пропустить. Пена собиралась на коже, стекала вниз вместе с водой, исчезала в сливе.
Он снова нажал на дозатор.
Еще. И еще немного. Пена легла на грудь, живот, спину. Он долго водил мочалкой по предплечьям, потом по запястьям, между пальцами, словно обычного мытья было недостаточно. Вода продолжала шуметь. Лаванда становилась всё насыщеннее. Кюджин закрыл глаза.
Горячие струи били по лицу.
Он провел ладонью по волосам, втирая шампунь в кожу головы. Пальцы медленно проходили от висков к затылку, снова и снова. Пена сползала по щекам, смешиваясь с водой. Он смывал ее долго.
Пока волосы не начали тихо скрипеть под пальцами.
Потом опять взял гель.
Еще раз. Не потому, что кожа оставалась грязной. Он и сам не смог бы объяснить зачем. Просто казалось, что если потереть сильнее, если дольше подержать руки под водой, если еще раз смыть пену, внутри тоже станет чище. Но ничего не менялось.
Горячая вода согревала тело.
Лавандовый запах наполнял тесную ванную. Запотевшее зеркало давно перестало отражать хоть что-то.
А тяжелый комок под ребрами никуда не исчезал.
Кюджин медленно уперся ладонями в прохладную кафельную стену и опустил голову. Вода продолжала падать ему на спину. Он стоял так долго, пока она не начала остывать.
Вода постепенно теряла свое плотное, обжигающее тепло, сменяясь тонкими, едва заметными струйками прохлады, и только тогда Кюджин наконец решился выключить кран. Внезапно оборвавшийся шум оставил после себя гулкую, давящую тишину, в которой было слышно лишь торопливое, мерное постукивание тяжелых капель, срывающихся со смесителя в сливное отверстие. Он потянулся к вешалке у двери и снял широкий домашний халат, в который завернулся сразу же, прямо на влажное, распаренное тело, даже не утруждая себя тем, чтобы предварительно вытереться полотенцем. Плотная ткань мгновенно впитала остатки влаги с кожи, потяжелела и мягко облепила плечи, пока Кюджин медленно, словно через силу шагал к раковине.
Запотевшее от густого пара зеркало не отражало сейчас абсолютно ничего, представляя собой сплошную матовую пелену, и Кюджин машинально провел по стеклу ребром ладони, оставляя широкий, влажный след. Из получившегося окна на него уставилось собственное бледное отражение с покрасневшими от горячей воды глазами и прилипшими ко лбу мокрыми прядями. Он достал с полки фен, щелкнул тумблером, и ванная комната вновь заполнилась ровным, сухим шумом. Направляя поток горячего воздуха на голову, Кюджин принялся медленно, за зачесом назад, сушить волосы, наблюдая, как они постепенно теряют темный влажный блеск и возвращают свою привычную текстуру, послушно ложась так, как нужно.
Закончив с этим, он на мгновение замер перед раковиной, а затем протянул руку к небольшому стеклянному флакону с лавандовой туалетной водой, который обычно пылился без дела в самом углу. Кюджин нажал на дозатор несколько раз подряд, безжалостно распыляя парфюм на влажную кожу шеи, в область ключиц и на запястья, отчего и без того густой, сладковато-травяной аромат лаванды в тесной ванной стал почти осязаемым, до легкого головокружения.
Сбросив потяжелевший халат прямо на стиральную машину, Кюджин остался полностью обнаженным в остывающем полумраке комнаты, чувствуя, как по коже тут же пробежал легкий озноб. Июль в Сеуле в этом году выдался на редкость странным и холодным — затяжные, нескончаемые дожди, зарядившие с самого начала месяца, начисто смыли привычную летнюю духоту, из-за чего городские улицы кутались в промозглую сырость, а дома приходилось закрывать все окна. Обычно в это время года все уже давно ходили по квартирам в одних легких майках и коротких шортах, изнывая от зноя, но сейчас Кюджин зябко повел плечами и торопливо достал из шкафа чистые вещи.
Он поочередно натянул на голое тело свободную белую футболку из плотного хлопка, а следом — такие же чистые, безупречно белые спортивные треники на мягкой резинке. Свободный крой домашней одежды привычно скрыл фигуру, создавая обманчивое, уютное ощущение тепла. Кюджин сделал несколько шагов по комнате, подошел к застекленной балконной двери и слегка сдвинул пластиковую створку в сторону, чтобы проверить температуру на улице. В образовавшуюся узкую щель тут же с тихим свистом ворвался резкий, сырой порыв ночного воздуха, пахнущий мокрым асфальтом и палой листвой, заставив его окончательно убедиться в том, что погода за окном ничуть не изменилась.
Он аккуратно прикрыл балкон, вернулся к рабочему столу и, стараясь не смотреть на раскрытый альбом с неоконченным рисунком, быстрым движением забрал с гладкой поверхности свой мобильный телефон. Аппарат привычно молчал, не подавая никаких признаков жизни, и Кюджин, даже не проверяя уведомления, просто сунул его в глубокий карман брюк. Действуя совершенно механически, словно по какому-то заранее намеченному, но не озвученному даже для самого себя плану, он снял с вешалки плотную темную спортивную кофту на молнии и накинул ее сверху, сразу застегивая до самого подбородка и пряча под воротником пахнущую лавандой шею.
Оставалось сделать всего несколько шагов до прихожей, где у самой двери аккуратно стояли его привычные повседневные кроссовки. Кюджин обулся, затянул шнурки тугими узлами, еще раз поправил воротник кофты и, решительно взявшись за холодную дверную ручку, шагнул из темного коридора квартиры наружу, в безмолвную пустоту подъезда, мягко притворяя за собой замок.
Кюджин даже не запомнил, как добежал по лужам до нужного подъезда. Очнулся лишь тогда, когда лифт остановился на нужном этаже. Двери бесшумно разошлись, выпуская его в пустой, залитый холодным светом коридор.
Шаги глухо отдавались по керамогранитному полу. Он остановился перед темной дверью с матовой металлической ручкой. Смелость, с которой он сорвался сюда сквозь июльский дождь, исчезла без следа. Остался только тяжелый, давящий страх.
Пальцы в карманах кофты сжались до хруста в суставах. Во рту неприятно пересохло. Кюджин шумно потянул носом воздух лестничной клетки, пахнущий краской и чужой жареной едой, и всё-таки ткнул в пластиковую кнопку звонка.В глубине квартиры противно, дребезжаще зазвонило. И резко оборвалось.
Время потянулось бесконечно. С той стороны — ни шагов, ни шороха. Кюджин замер, боясь даже выдохнуть. В голову сразу полезли идиотские мысли: может, вообще свалил куда-то? Или спит без задних ног и фиг его добудишься? Кюджин уже поднял руку, чтобы нажать еще раз, но в этот момент за дверью коротко щелкнул внутренний замок.
Ручка поползла вниз, и дверь открылась. Тихо, почти без звука.
Парень стоял в проеме, лениво придерживая створку ладонью. В прихожей позади него горело только настенное бра, так что его фигура казалась просто темным силуэтом. На нем были серые домашние штаны и старая, застиранная футболка с полустертым рокерским принтом. Волосы растрепались, пара прядей упала на лоб — никакой школьной укладки. Было ясно, что он никого не ждал в такой час, а уж Кюджина — тем более.
Но он даже лицом не изменился. Лишь слегка прищурился. Смотрел точно так же, как сегодня в зале — в упор, тяжело и абсолютно пусто.
Они зависли на пороге. Прошло несколько секунд полной тишины. Кюджину вдруг показалось, что от его собственного воротника слишком сильно, просто удушающе пахнет лавандовым кондиционером для белья. Он вглядывался в темные глаза парня, дурак, надеялся поймать хоть какое-то выражение, но натыкался на глухую, ровную стену.
Сонджун не отходил назад, впускать не собирался, но и дверь перед носом не закрывал. Просто стоял, положив руку на косяк, и ждал. И от этого его выжидающего, холодного взгляда внутри всё сжималось крепче, чем от любых окриков.
Кюджин открыл было рот, но в горле всё напрочь пересохло. Губы дёрнулись, не выдав ни звука, и он тут же их сжал, отвернувшись к пластиковому щитку с номером квартиры.
Вся та дурь, из-за которой он лихорадочно собирался дома, принимал душ и натягивал чистые вещи разом вылетела из головы. Пока ехал сюда казалось, что он точно знает, что скажет. А сейчас Сонджун просто стоял в проеме, молчал, и он остро почувствовал, какой же он дурак. В животе привычно, больно завязался узел.
— Я… — он выдавил звук, но голос сорвался, прозвучав глухо и жалко.
Сонджун даже не моргнул. Стоял, навалившись плечом на косяк, засунув руки в карманы штанов. Ни злости, ни удивления — вообще ничего на лице. В узком коридоре перед дверью теперь вовсю пропахло лавандой.
Кюджин с трудом сглотнул колючий ком и, почти не надеясь, что его не пошлют, тихо спросил:
— Зайти можно? Я..
Сонджун ответил не сразу. Сначала медленно, сверху вниз осмотрел его: скользнул взглядом по кофте, задержался на бледном лице. Кюджин за эти секунды успел пожалеть обо всём на свете. Но Сонджун просто молча отступил на шаг назад в глубь прихожей.
Дверь шире распахивать не стал, проходить не приглашал, но мальчик быстро перешагнул порог, пока тот не передумал. Дверь за спиной захлопнулась с тяжелым, плотным щелчком замка.
Они стояли в этом узком, полутемном коридоре, и тишина между ними была такой плотной, что дышать было тяжело, будто одежда насквозь промокла. Кюджин сразу же, как дверь закрылась, опустил голову и дернулся к кроссовкам, просто чтобы не пересекаться с ним глазами. Пальцы от дикого, колотящегося где-то в горле мандража вообще не слушались — шнурки завязались в какие-то упрямые, мелкие узлы, и он буквально ногти содрал, пока ковырял их. Дышал через раз, чувствуя, как к желудку опять подкатывает та самая тошнота, которая накрыла его еще днем в школе. Кое-как скинув обувь, он остался стоять в одних белых носках на прохладном полу и медленно выпрямился, вообще не понимая, куда теперь деть руки, которые крупно, заметно тряслись.
В этой квартире Кюджин был всего раз, но именно сейчас здесь всё казалось еще более чужим, колючим и неправильным.
Обычная, притихшая прихожая: узкая белая обувница у двери, светлые стены и лаконичный потолочный светильник, заливавший помещение холодным светом. Всё было слишком простым, домашним, но от того, что они застряли вдвоем в этой тесноте, дышать было нечем.
Приходилось делать мелкие, осторожные вдохи, потому что любой шорох, любое шуршание ткани здесь разносилось на всю прихожую, выдавая их с головой.
Сонджун молча сделал всего пару шагов в сторону, прислонился плечом к стене и просто сложил руки на груди. Его лицо оставалось пугающе спокойным, смазанным в полумраке, но вот этот тяжелый, немигающий взгляд из-под челки намертво впился в Кюджина. Джун терпеливо, с какой-то жесткой выдержкой ждал, когда тот наконец выдавит из себя, зачем вообще притащился посреди ночи после всего, что произошло.
А Кюджин просто замер посреди прихожей, чувствуя себя абсолютно беззащитным, голым, несмотря на то, что его спортивка была наглухо застегнута до самого подбородка, упрямо пряча сильный, сладковатый лавандовый запах. Он зачем-то дернул пальцами металлический бегунок еще выше, хотя дальше тот уже не шел, потом судорожно одернул длинные рукава вниз и рвано провел ладонью по волосам. В голове крутилась тысяча слов, он хотел сказать хоть что-нибудь, выдать какую-то глупую, банальную фразу, чтобы начать, но во рту пересохло так, словно он песок глотал, и язык просто прилип к нёбу.
Напряжение росло с каждой секундой и эта тишина с каждым ударом сердца становилась всё невыносимее, она буквально давила на плечи, ломая волю. Сонджун не двигался. Он не отводил глаз и вообще никак не помогал — просто стоял каменной стеной, заставляя Кюджина вариться в собственном стыду и страхе, и от этого становилось только в сто раз паршивее.
Наконец, Кюджин шумно вобрал в себя воздух, чувствуя, что если не заговорит сейчас, то просто задохнется.
— Я…
Голос подвел сразу же — сорвался, треснул на первом же звуке и прозвучал до ужаса жалко. Он раздраженно поджал губы, чувствуя, как внутри всё сворачивается от собственного бессилия, и резко опустил глаза в пол, будто надеялся отыскать там продолжение фразы. Но внизу была только светлая плитка с мелкими темными трещинами между швами. Кюджин тихо, совсем горько усмехнулся сам себе под нос, в этом звуке была одна сплошная растерянность и боль от того, в каком положении он оказался.
— Даже не знаю, с чего начать...
Сонджун лишь слегка перевел дыхание, покрутил в пальцах пластиковый колпачок от ручки, который так и остался у него в руке с тех пор, как он открыл дверь, и негромко, абсолютно ровным, глуховатым голосом бросил:
— Говори.
И в этом коротком слове не было ни ложной злости, ни пацанских понтов, ни, тем более, сочувствия. Обычное, сухое разрешение, за которым скрывалась плотная стена. Кюджин отчетливо понял: всё, мосты сожжены, отступать назад через эту запертую дверь уже поздно, придется идти до конца.
— Я весь день пытался понять… — Он тяжело, судорожно сглотнул, чувствуя, как этот проклятый ком в горле едва поддается. — Что я сделал не так..
Снова провал, снова эта тягучая пауза, от которой выть хотелось. Сонджун продолжал смотреть на него в упор, никак не реагируя на эту открытую рану. Его фигура в домашней, растянутой черной футболке и серых штанах казалась абсолютно расслабленной, но мальчик кожей чувствовал, какое напряжение идет от парня.
— Если я… если сделал что-то не так, Сонджун… просто скажи прямо, — Кюджин заставил себя снова поднять голову, встречаясь с ним взглядом, и его заметно, мелко затрясло. — Я правда ничего не понимаю..
Опять мертвая, сводящая с ума тишина. Воздух в коридоре будто стал горячим.
Кюджин нервным, резким движением дернул замок спортивки вниз. Потом еще ниже, до самой середины груди, потому что эта плотная ткань вдруг показалась слишком тесной, мешающей дышать, как удавка. Он дергано отвел взгляд в темный угол коридора, чтобы просто не смотреть на это холодное спокойствие, которое выжигало изнутри все.
— Я уже весь день себя накручиваю, как сумасшедший..
Сонджун наконец слегка шевельнулся, отлепился от стены, медленно меняя позу, и спросил всё так же тихо, безжизненно, но в этом вопросе чувствовалось, как истончается его собственное терпение:
— Закончил?
Не зло. Равнодушно. Без единой видимой эмоции, словно они обсуждали какую-то постороннюю, вообще не касающуюся их ерунду. И эта нормальность бесило больше всего. Кюджин медленно, совсем измотанно покачал головой.
— Нет…
И именно в эту секунду сделал самую честную вещь за все эти дни. Он просто сдался, перестал притворяться сильным, перестал строить из себя гордого парня, у которого всё нормально и под контролем.
— Я не знаю, что говорить, — выдохнул он, и его плечи окончательно опустились, выдавая полную капитуляцию.
— Тогда зачем пришел? — Сонджун задал тот самый вопрос, от прямоты которого внутри мальчика всё будто рухнуло, потому что логичного, вменяемого ответа у него действительно не было. Он пришел вопреки всякой логике.
Кюджин открыл рот, снова закрыл его, а пальцы сами по себе продолжали лихорадочно возиться с замком расстегнутой кофты. На каком-то глухом автомате он потянул ткань в стороны и просто стянул спортивку с плеч, позволяя ей безвольно повиснуть на руках.
Под ней осталась только чистая, белая футболка из плотного хлопка, надетая прямо на голое тело, и такие же белые домашние треники. В этом сером, полутемном коридоре квартиры эта чистая белизна выглядела слишком заметно, почти вызывающе — как признание, как безгласное «я пришел к тебе весь, без защиты». Кюджин опустил глаза на свои белые носки на полу и тихо, почти шепотом, едва шевеля сухими губами, выдавил:
— Не знаю. Просто… — он сделал еще один рваный, свистящий вдох. — Я не знаю что со мной..
Сонджун медленно перевел взгляд на его белую футболку, задержался на ней на какую-то долю секунды — Кюджин готов был поклясться, что заметил, как у того на шее едва заметно, тяжело дернулась жилка, выдавая внутренний сбой, — а затем снова посмотрел ему прямо в лицо.
— Всё? — так же тихо, глухо спросил он.
Кюджин долго, мучительно молчал, слушая, как за окнами, где-то там, на улице, шумит этот бесконечный, холодный июльский дождь, бьющий по жестяным отливам дома. Пространство между ними сузилось до предела, напряжение звенело в ушах. А потом внутри него что-то окончательно оборвалось, и он спросил о том, что по-настоящему выжигало его изнутри с самого утра, с той самой минуты у школьной доски:
— Ты больше вообще не хочешь меня видеть?
Сонджун снова ничего не ответил. Он просто стоял в полушаге от него, глядя на него этим своим непроницаемым, закрытым взглядом, за которым невозможно было разобрать ни одной чертовой мысли. Это было невыносимо.
И вот тут мальчика сорвало окончательно. Это бесконечное молчание, в котором его будто заживо стирали из чужой жизни, обнуляя всё, что было, стало абсолютно невыносимым, физически болезненным. Ему была нужна реакция — любая, пусть бы Сонджун ударил его, пусть бы обматерил, пусть бы заорал от ярости, только бы не эта чертова пустота.
Он сделал один короткий шаг вперед по прохладному полу. Потом сразу второй.
Останавливаясь почти вплотную к нему , так близко, что между ними осталась какая-то пара сантиметров, Кюджин уловил этот едва различимый, горьковатый запах его кожи, который не смогли перебить даже лавандовые духи. Сонджун не двинулся. Он не отступил назад, не выставил руку, не попытался оттолкнуть его — он просто продолжал стоять, глядя на него сверху вниз, но мальчик видел, как потемнели его глаза.
И именно это абсолютное молчание доломало его. Он несколько секунд отчаянно, с немой мольбой всматривался в лицо Сонджуна, пытаясь отыскать там хоть каплю того парня, который еще пару дней назад до боли сжимал его в своих руках.. а затем резко, импульсивно подался вперед и...впечатался губами в его.
Это не было красиво или плавно — один сплошной, глупый надрыв. Кюджин, пытаясь дотянуться, невольно встал на цыпочки, а его пальцы, подрагивая, сжались на мочках ушей Сонджуна, как будто он боялся, что тот сейчас отстранится. Он зажмурился до пятен перед глазами, чувствуя, как его сухие губы жадно, почти болезненно ищут ответного касания.
И вот тут Сонджун на какую-то долю секунд ответил. Это было не осознанное решение, а чистый инстинкт, забитый глубоко под кожу. Его губы дрогнули, сперва неуверенно, а затем — как будто в ответ на этот отчаянный жест — начали двигаться в такт поцелую. Он приоткрыл рот, ведя своими губами по губам мальчика,сначала мягко подался вправо, словно «пробуя» его на вкус, а затем, с нажимом, влево, затягивая того в этот невольный, короткий ритм.
Дыхание мгновенно перепуталось, стало горячим, обжигающим. От этого влажного шевеления чужих губ у мальчика внутри всё перевернулось — земля ушла из-под ног, а пальцы на ушах Сонджуна сжались сильнее, притягивая его ближе. Он качнулся вперед, заглатывая этот момент, уже не в силах оторваться от того, как губы Сонджуна «прощупывали» его, непроизвольно отвечая на каждое прикосновение. Мальчик был готов удержать его губы своими чуть дольше, выдохнуть в этот поцелуй всё, что так долго носил в себе, но…
Сонджун почти сразу поднял руку.
Не грубо, без малейшей злости, но ладонь жестко уперлась ему прямо в грудь, в эту чистую белую футболку, под которой бешено, сквозь ребра, колотилось сердце, и спокойно, но настойчиво отодвинула его обратно. Между ними опять повисли эти несчастные тридцать сантиметров пустоты, в которой их рваное дыхание казалось слишком громким.
Кюджин замер, тяжело вдыхая,пальцы, которые секунду назад держали Сонджуна, безвольно соскользнули вниз, вдоль его плеч. Оба дышали загнанно, на всю прихожую. Сонджун уставился на него с каким-то ошалелым неверием, словно перед ним только что призрак вырос. В этих потемневших глазах было чистое непонимание, он реально не соображал, как этот вечно запуганный, правильный мальчик сам, первый, только что в него вцепился. У него в башке явно закоротило все провода — он тупо переводил взгляд с глаз Кюджина на его искусанные губы и обратно, отказываясь верить.
— Что… — Голос у него сел, прозвучал совсем хрипло, потеряв всю утреннюю уверенность. Джун замолчал на секунду, шумно прочистил горло и повторил уже четче, жестче: — Ты что творишь?
Кюджин тоже глаз не опустил, хотя внутри всё ходило ходуном, а губы после поцелуя до сих пор мелко, подло подрагивали.
— Я… — Слова шли со скрипом, он буквально силой выталкивал их из пересохшего горла. — Я чувствую вину...
И еще тише, почти одними губами, глядя прямо в эти темные омуты:
— Очень сильно, Сонджун..
Сонджун долго молчал, пытаясь вернуть контроль, но дыхание всё никак не выравнивалось. Его взгляд тяжело прошелся по чужому лицу, зацепил покрасневшие глаза и эту расстегнутую кофту, которая так и осталась висеть на локтях, дурацки открывая белую домашнюю одежду.
Джун едва заметно мотнул головой. Без стеба, без привычной пацанской ухмылки — в этом жесте была только какая-то злая усталость человека, который пытался держаться, но его заставляют ломать собственные правила.
— Серьезно? — Он ненадолго замолчал, не сводя с мальчика тяжелого взгляда.
— Решил вот так… отплатить? Исправить всё типа?
Кюджин ничего не ответил. Ему нечего было говорить в свое оправдание. Он просто продолжал смотреть на него — лоб в лоб, отчаянно, будто понимал: если сейчас отведет глаза, то всё, эта тонкая нить порвется навсегда.
И вот это его дурацкое, честное, беззащитное молчание заставило Сонджуна самого сделать шаг вперед. Совсем небольшой, но теперь уже он сам убрал эту дистанцию, оказавшись ближе. Настолько близко, что их горячий воздух снова смешался, обжигая лица. Он чуть наклонился, почти касаясь своими губами губ мальчика, ловя его рваный выдох, и тихо, так, чтобы это осталось только между ними, выдохнул прямо в губы:
— Ты...настолько отчаялся?
Кюджин медленно закрыл глаза, на секунду, пряча подступающие слезы, и тут же открыл их снова, глядя в эти темные, нечитаемые зрачки напротив.
— Говори что хочешь, — шепотом ответил он, окончательно ломаясь и сдаваясь на его милость. — Мне уже вообще без разницы...
И они снова зависли так, дыша друг другу в губы, соприкасаясь кончиками ресниц. Сонджун никуда не дергался, его ломало это близкое присутствие. Он внимательно, до каждой мелочи разглядывал Кюджина: и эту дурацкую каплю воды, которая так и осталась в темных волосах у виска после ванной, и то, как у него ресницы подрагивают. Видел, как тот пытается дышать глубже и ровнее, но каждый вдох всё равно ломается, потому что сердце внутри колотится как сумасшедшее. И лаванда эта от мальчика шла такая сильная, сладковатая, чистая, что в прихожей дышать уже было нечем, она забивала легкие.
И чем дольше он смотрел на него — такого вроде бы смелого, пришедшего посреди ночи, но бледного, со сбитым ритмом, — тем яснее понимал: мальчик не разводит его, не играет в эти школьные обиды. Он реально себя до ручки довел. Сам.
Сонджун тяжело, шумно выдохнул через нос, и в этом выдохе сдалось всё его дневное упрямство. Его взгляд поднялся обратно к чужим глазам , становясь пугающе темным.
— Ты сам… — Он запнулся на долю секунды, и голос его дрогнул. — Сам это начал. Пак Кюджин.
Внутри него тоже что-то окончательно треснуло, срывая все тормоза. Вся эта маска безразличия, которую он упрямо пялил на себя весь день в школе, просто разлетелась к чертям, уступая место чистой, скопившейся за день злости и голодному, собственническому инстинкту.
🎵 if u think i’m pretty — Artemas
Он сам сократил эти последние миллиметры между ними.Большая ладонь резко взлетела вверх, жестко схватила Кюджина за затылок, пальцы сильно, до боли впились во влажные волосы, фиксируя его, и в следующую секунду их губы снова столкнулись. Кюджин вздрогнул всем телом. На мгновение ему показалось, что сердце просто перестало биться, а затем заколотилось так сильно, что стало больно дышать. Он даже не успел понять, в какой момент снова перестал сопротивляться. Это не имело ничего общего с тем робким жестом, что был минуту назад. Сонджун начал целовать больно, жадно, словно пытался выбить из него весь этот день. С каждой секундой впиваясь в чужие губы еще сильнее, сгребая в охапку, ломая губы, будто выплескивая всё то, что так мучительно сдерживал часами. Он вообще не давал ему времени опомниться — с силой раздвигал его губы своим языком, заставляя Кюджина беспомощно, слабо охнуть прямо ему в рот. Вторую руку с размаху упер в стену прямо над плечом мальчика, наглухо вжимая его в этот тесный угол прихожей, отрезая любой воздух и любую возможность перевести дыхание. Воздуха не осталось совсем. В тишине коридора было слышно их грязные откровенные звуки.Влажный, частый шлепок целующихся губ, глубокие, жадные толчки языка Сонджуна и то, как Кюджин захлебывался в чужом рту собственной слюной, не успевая её сглатывать, разносилось по прихожей слишком громко. Поцелуй Сонджуна лишал возможности дышать — он жадно забирал воздух, заполняя собой всё пространство. Кюджин задохнулся, его ладони инстинктивно впились в плечи парня, пытаясь отстраниться, вернуть контроль над вдохом. Но вместо того, чтобы оттолкнуть, пальцы лишь судорожно сжали ткань на его спине, комкая её, а колени подогнулись, не выдерживая того, как Сонджун вжимал его в стену. Сонджун даже не думал ослабить хватку. Он оторвался от его губ всего на долю секунды — между ними натянулась тонкая, липкая ниточка слюны, — и тут же, шумно и часто дыша, спустился поцелуями ниже, к подбородку и шее. Кюджин судорожно запрокинул голову, упираясь затылком в обои, из его горла вырвался сорванный, царапающий связки хрип. Сонджун целовал его грубо, вслепую, оставляя влажные следы на бледной коже шеи Кюджина, а затем сильно, до жжения укусил его за ключицу прямо через воротник белой футболки. Кюджин ломано всхлипнул — из горла сорвался высокий, надломленный стон, но Сонджун тут же снова перехватил его губы, заглушая его своим поцелуем. В темноте коридора слышалось только их бешеное, рваное, всхлипывающее дыхание. Сонджун с силой потерся небритой щекой о его лицо, перехватывая губы под другим углом. В этой мутной полутьме Кюджин слишком близко видел синеватый, неровный край синяка на его скуле, а в следующую секунду почувствовал во рту отчетливый, солоноватый привкус железа. Джун задел зубами собственную разбитую губу, но даже не поморщился — наоборот, эта резкая вспышка боли словно окончательно отключила в нем остатки разума. Он дышал прямо в рот мальчика , не разрывая контакта, и теперь их дыхание было пропитано этой горечью крови. Сонджун не замечал её, он лишь сильнее подминал чужую челюсть под себя, чувствуя, как горячая влага мажется между их губами, становясь чем-то естественным, почти необходимым. Кюджин вздрогнул, когда почувствовал на языке чужую кровь, но вместо страха внутри вспыхнуло что-то заставляющее сильнее вцепиться пальцами в плечи Сонджуна. Это было грязно, больно и до дрожи откровенно. Джун не просто целовал — он впивался, перетирая их губы, втаптывая их в эту общую, пульсирующую боль, пока воздух в прихожей не стал настолько тяжелым, что его приходилось буквально глотать. Кофта Кюджина окончательно сползла с локтей и бесформенным комком упала под ноги — на неё даже не взглянули. Он остался в тонкой хлопковой футболке, которая тут же пропиталась потом. Сонджун навалился всей своей массой, и через этот насквозь промокший трикотаж Кюджин всем телом ощутил, как от того пышет жаром. Сонджун был тяжелым, жестким, его грудь, вжимающаяся в ребра, казалась непреодолимой стеной. Каждое движение, каждый судорожный вдох парня отдавались в теле мальчика. Он чувствовал его плотность, его напор, и от этого чужого, горячего веса ноги подкашивались еще сильнее. Сонджун оторвал руку от стены. Ладонь с силой легла на талию мальчика,пальцы со всей дури впились в бедро сквозь ткань треников. Одним рывком он рванул его от стены и буквально поволок за собой по узкому коридору. Кюджин шуршал носками по скользкому полу, спотыкался, полностью потеряв опору, и только слепо цеплялся пальцами за плечи Сонджуна, чтобы не упасть на полу. Они двигались вглубь квартиры рвано, коряво, сшибая плечами углы и задевая вешалку, которая стояла в темноте. Сонджун не выпускал его рта ни на миг — ломал и мял губы прямо на ходу, заставляя Кюджина жалко, прерывисто мычать от этих настойчивых толчков языка. Сонджун действовал на каком-то нетерпеливом импульсе. Он буквально вжимал бедного в себя, перехватывая его всё выше за талию, пока они наконец не повалились в темноту комнаты, и замерли у края кровати. У самой кровати их просто повело друг на друга, они рухнули как подкошенные, и матрас под ними глухо, протяжно застонал пружинами. Сонджун не выпускал его ни на секунду, давил сверху всей этой своей бешеной, тяжелой массой, и мальчик под ним окончательно потерялся, в башке всё поплыло. Он только чувствовал, как сквозь треники чужие пальцы прямо въелись в бедра, проминая до боли. Воздуха в комнате будто не осталось вообще, один сплошной горячий пар на двоих. Кюджин судорожно, до белых костяшек, держался за его черную футболку, а самого колотило так, что зубы стучали. И взгляд этот… Джун смотрел прямо в него, дико, в упор, а у него самого глаза мокрые, шальные, в них весь этот дурацкий страх и паника, которую он уже не мог спрятать. Джун же знал...знал, что у него вообще никого не было. Что он чистый абсолютно. И то, как этот правильный мальчик сейчас ломался под ним, сам притащился ночью и сдавался, просто вышибало последние мозги. Джун тихо ,хрипло выдохнул сквозь зубы, уткнулся лицом куда-то между шеей и ухом Кюджина и шумным, голодным хрипом втянул носом воздух. Эта лаванда гребаная, пот, душное тепло — всё в один комок сбилось. Он прямо губами, носом вел по челюсти, лихорадочно, мальчик от этого тепла вжал голову в плечи, выдавив: — С-Сонджун… Голос сорвался, а он уже не слушал, его просто несло. Большая, горячая ладонь скользнула под футболку, прямо по голому животу. Кюджин аж подпрыгнул изнутри, пресс судорожно свело, кожа покрылась мурашками от этого резкого, шершавого тепла чужой руки. Джун упрямо, дергано потянул футболку вверх, мальчик слепо, как в полусне, вскинул локти, ловя движение, и белая шмотка улетела куда-то в темноту на пол. И всё. Защиты больше нет. Сразу стало как-то голо, холодно, грудная клетка ходила ходуном. Джун перехватил его за плечи, жестко вдавил пальцы в ключицы, вжимая в матрас, а Кюджин только сглатывал судорожно, глядя, как тот завел руку за спину ,ухватил ворот своей футболки, сбрасывая её через голову. Он сверху казался слишком широким . Он наклонился ниже, навалился сверху, кожа к коже, обжигая. Поцеловал в шею — смачно , влажно, прямо в бьющуюся жилку. Кю сам, не помня себя, выгнулся навстречу, пальцы въелись в чужие плечи, оставляя белые полосы на коже Джуна, ногти аж скребли по лопаткам. — Аах… — сорвалось с сухих губ, когда Сонджун спустился ниже и прямо зубами, до жжения, снова прикусил нежную кожу у основания шеи. Кюджин дернулся от боли, попытался отвернуться, зарыться лицом в подушку, но Сонджун не дал — держал намертво, подминая под себя, вел своей разбитой, липкой губой по его ключице, оставляя мокрые дорожки, и хрипел, давясь воздухом, прямо в кожу: — Тише..Ты...Я не заставлял… У Кюджина в груди всё ходило ходуном, воздух застревал где-то посреди горла, не проходя внутрь. Голова кружилась так, будто он долго крутился на одном месте, а теперь его просто уронили. Руки сами поползли вверх — пальцы слепо зацепились за горячую, влажную от пота кожу на плечах Джуна. Пальцы скользили, срывались, но он упрямо въедался ногтями в этот жесткий, литой разворот. Плечо у Джуна было крепким , надежным, мышцы под кожей ходили тяжелыми буграми, и он просто уткнулся в него лбом, пряча лицо. Против воли внутри затопило этой глухой, беспомощной потребностью уцепиться, не отпускать, сжаться под этим весом, пусть даже Джун сейчас злился и ломал его. Из горла выжимался только тихий, рваный сип, пока парень снова и снова прижимался губами к его шее, каждый раз с тихим влажным чмоком отрываясь от кожи, спускаясь всё ниже. Джун спускался медленно, дразня, и каждый раз, когда его влажные губы перемещались чуть еще ниже, мальчик невольно подавался навстречу, не в силах скрыть дрожь. Когда он добрался до груди, комната наполнилась отчетливыми, сочными звуками. Стоило ему накрыть сосок губами и чуть сильнее втянуть воздух, как из горла мальчика вырвался сдавленный, хриплый «мм-м», переходящий в короткий полувздох. Он запрокинул голову, часто дыша, а его пальцы судорожно зарылись в волосы Джуна, прижимая его еще ближе. Каждый влажный чмок отзывался внутри него невыносимым разрядом, от которого подкашивались ноги, а живот до боли ,до зуда сжимался . Джун дышал как сумасшедший, обжигая ребра Кюджина своими короткими, рваными выдохами. Его лоб то и дело стукался о чужую грудную клетку, а шершавая ладонь медленно сползла по животу вниз, забираясь под резинку домашних треников. От этого прикосновения к самой чувствительной коже Кюджин дернулся, выдохнув уже более отчетливое, полное неконтролируемое «а-ах». Кожа к коже — это ощущалось слишком остро, до мелкой дрожи, прошивающей все тело. Колено парня жестко вклинилось между бедер Кюджина, разводя их в стороны, и от этого плотного напора мальчик совсем потерял опору. Он даже охнуть не успел, как тот перехватил его поперек тела, сминая пальцами кожу на боку, и одним резким движением перевернул со спины на живот. Матрас под ними натужно скрипнул пружинами. Кюджин ткнулся лицом прямо в подушку. Ткань наволочки, сначала прохладная, моментально намокла от его рваного, частого дыхания. Воздуха стало совсем мало, в нос забил душный запах постели, и он слепо вытянул руки вперед, сминая пальцами простыню, ловя ладонями края кровати, просто чтобы зафиксировать себя в этой темноте. А Джун уже устроился сзади. Он навалился сверху, сминая его своей грудью, вжимаясь всем своим горячим, потным телом в чужую податливую спину. Его влажные губы начали свой путь от загривка, медленно спускаясь вниз по позвоночнику. Каждый его поцелуй был жадным, он слегка раздвигал губы, словно пробуя кожу на вкус, и оставлял за собой тягучие, мокрые следы, от которых у мальчика по телу пробегала яростная дрожь. Джун шел поцелуями вдоль лопаток, не оставляя ни сантиметра без внимания. — М-ммх… — короткий, почти жалобный хрип сорвался с губ мальчика, когда язык Джуна на мгновение задержался на позвонке. От этих влажных касаний Кюджин невольно, чисто физически выгнулся в пояснице, подаваясь назад, навстречу этому давлению, ловя бедрами каждое мимолетное движение Сонджуна. Его вела эта тяжелая, ошалелая ласка, тело плавилось и подчинялось само, без приказа. Он до боли зажмурился, еще глубже вбиваясь лицом в подушку, чтобы заглушить тот самый первый, слишком откровенный и влажный стон, который уже сорвался с его губ: — М-н-гх-а-а… Джун дернул рукой, хватая за край белых треников, и с нетерпеливым треском резинки рванул их вниз вместе с бельем. Ткань с натягом прошлась по коже, врезалась в коленки и там запуталась, наглухо связывая ноги. Кюджин только коротко, испуганно вякнул в подушку, когда задницу обдало сквозняком из окна, но Джун тут же навалился сверху — влажный, горячий, придавливая его поясницу к матрасу своим пахом. И вот тут всё встало. Он не полез сразу. Тяжело, загнанно дышал ему прямо в затылок, и мальчик чувствовал, как чужой живот судорожно вздымался, прижимаясь к его пояснице. Джуну самому надо было перевести дух, его вело. Потом послышался этот звук. Сонджун шумно, густо набрал в рот слюны и сплюнул себе на ладонь. Раз, второй. Кюджин от этого звука весь подобрался, пальцы на простыне судорожно скрючились. Джун грязно, мокро потер ладони друг о друга прямо над его ухом, а потом опустил руку вниз. Когда эти мокрые, прохладные пальцы коснулись кожи между ягодиц, мальчик аж подпрыгнул. Напрягся до дрожи, непроизвольно сжимая ягодицы. — Блять… — хриплый, половинчатый выдох Джуна сорвался на глухое рычание. Он ткнулся лбом между лопаток. — Не жмись так. Слышишь? Сука, расслабь… Он не договорил, дыхание перехватило. Надавил подушечкой пальца, размазывая слюну, пытаясь втереть её глубже, чтобы хоть как-то смазать. Кожа была сухая, горячая, пальцы шли с трудом, цеплялись. Кюджин хныкал, не переставая, вжимаясь носом в перья подушки, из глаз уже вовсю капало, размазываясь по наволочке. Джун толкнул один палец внутрь. Медленно, коряво. У Кюджина внутри будто всё оборвалось. Это не было приятно — это было чужеродно и больно. Он резко дернулся вперед, пытаясь уползти, содрать себя с этого пальца, коленки дурацки зашаркали по простыне, но Джун жестко, наотмашь впечатал свободную ладонь ему в поясницу, придавливая обратно. — Лежи бля… , — он аж зубами заскрипел, удерживая его. Палец внутри задвинулся чуть глубже. Кюджин выл в подушку — звук получался глухим, утробным, похожим на мычание запертого зверя. Слюна быстро сохла от их общего жара, внутри начало гореть и щипать. Джуну пришлось вытащить палец — раздался резкий, липкий шлепок кожи, — и мальчику на секунду показалось, что всё кончилось. Но Джун снова сплюнул на пальцы, шумно, скрежеща зубами, и залез опять. Уже с двумя. Тут Кюджина просто затрясло. Его мышцы судорожно, панически выталкивали чужие пальцы, он не мог этим управлять, тело защищалось само. Джун двигал ладонью рвано, без всякой системы, просто пытаясь разработать это узкое, тугое место, сам уже задыхаясь от близости. Каждое движение отдавалось сухим хрустом в пояснице, он слепо ловил ртом воздух, голова моталась по подушке, оставляя мокрые полосы от слез и пота. Когда Джун вытащил пальцы окончательно, Кюджин беспомощно обмяк, думая, что ему дадут подышать. Колени дрожали так, что бились друг о друга. Но Сонджун уже не мог ждать, его ломало. Кюджин почувствовал, как в бедра сзади ткнулось что-то непомерно жесткое . Прямо туда, где только что было больно. Джун уперся локтями в матрас по бокам от его головы, прижал мальчика к кровати всей грудью так, что мальчик невольно выгнулся от силы давления. Он надавил еще. Медленно, нажимая всем весом таза. Из горла мальчика вырвался сорванный, уродливый хрип, перешедший в глухой кашель, потому что он подавился собственной слюной. Тело от шока сработало на автомате: он резко, со всей дури крутанул бедрами вбок, пытаясь сбросить этот нож, который в него вонзался. Локти подкосились, он чуть не рухнул лицом в матрас, но Джун среагировал быстрее — схватил его за подвздошную кость, пальцы въелись в кожу до багровых пятен, и силой, рывком вернул назад, насаживая дальше. — Бл… Бля-а, тихо… — Джун сам задохнулся, голос напрочь пропал, остался только свист в легких. Он замер, войдя едва ли на треть, потому что Кюджин внутри сжал его так, что обоим стало не вздохнуть. Джун уткнулся мокрым лбом в чужой затылок, его самого крупно трясло от того, как сильно и больно его сдавило. Кюджин под ним просто скулил. Без слов, без пауз — ровный, жалкий, тонкий скулеж в мокрую подушку. Пальцы слепо, судорожно скребли простыню, ногти ломались о жесткую ткань, а из горла вылетали только рваные, короткие «ах… а…» на каждом судорожном вдохе. Кожа на ягодицах и бедрах мелко дрожали от напряжения, мышцы горели,отказываясь принимать эту разрывающую их тяжесть. Джун выждал еще несколько секунд, хотя его самого уже крупно, заметно трясло, а из груди вырывался свистящий, тяжелый сип. Он зажмурился, мотнул головой, размазывая пот по лбу, и коротко подался вперед, вбиваясь еще на пару сантиметров глубже. Кюджина изнутри будто раскаленным штырем распороло. Он дернул лопатками вверх, судорожно вскинулся, локти разъехались по простыне, и он слепо зашарил пальцами по воздуху, пока не наткнулся на железный прут изголовья. Вцепился в него крепко, аж суставы побелели. Из горла вылетел сорванный, высокий писк. Джун сразу навалился сверху всей грудью, придавливая его обратно к матрасу, поймал его затылок большой ладонью и жестко вжал лицом в подушку, чтоб не выкручивался. — С-сука…терпи, — выдавил он это прямо ему в шею, давясь воздухом, слова вылетали ломаными, грязными кусками. Он двинулся снова. Назад — медленно, с тяжелым, скользким трением кожи о кожу, а потом опять вперед, до самого упора. С каждым новым толчком кровать под ними громко скрипела пружинами на всю пустую квартиру. Кюджин перестал пытаться уползти — силы просто кончились, ноги онемели от напряжения. Он только глубже, сильнее зарывался носом в наволочку, глотал собственные слезы пополам со слюной и жалко, прерывисто хныкал на каждом чужом выдохе. Внутри всё растягивало, распирало до дурноты, а таз то и дело бился о чужие жесткие бедра с глухим, влажным шлепаньем. Джуна уже окончательно несло, последние тормоза сорвало напрочь. Чужая упругость, то, как плотно и горячо его зажимало внутри, выжигало все мысли. Он перехватил Кюджина за подвздошные кости, пальцы вдавились в худые бока так жестко, что там явно останутся следы. Толчки стали чаще, злее, потеряли всякую аккуратность. Джун вбивался рвано, с задыхающимся, утробным рычанием, то и дело толкаясь слишком глубоко. Пот лез в глаза, капал с кончиков растрепанных волос прямо на бледную, спину бедного. В комнате пахло этой с ума сводящей его лавандой, разбитая губа от напряжения опять начала кровить, и уткнувшись лицом Кюджину между лопаток, невольно пачкал его кожу теплой кровью. Кюджин уже почти ничего не соображал от боли и этого давящего ритма. Башка была пустая, тяжелая. Он только сильнее сжимал пальцами холодное железо кровати, выгибаясь в пояснице под каждым тяжелым ударом сзади, и глухо, безвольно выл в мокрые перья подушки, окончательно теряясь в этом чужом, ломающем его голоде. Сонджун вколачивался в него уже без разбора, вслепую, ловя тазом каждый судорожный прогиб чужой спины. Скользкий от пота живот шлепающим стуком раз за разом бился о чужие ягодицы. От этого непрекращающегося, тупого стука и визга пружин у мальчика внутри всё окончательно превратилось в один сплошной, гудящий узел. Мышцы горели так, будто их наизнанку выворачивали. Кю рвано, со свистом втягивал носом душный воздух, а изо рта на подушку уже просто текла слюна — сглатывать её сил не было. — С-сонджун… Джун, аах… х-хватит… — выкрутилось из горла корявым, изломанным хрипом. Но это не была осознанная просьба остановиться, скорее просто неконтролируемый скулеж от того, как глубоко и жестко его потрошили изнутри. Сонджун эти слова даже не разобрал. Он только зарычал утробно и пальцы на бёдрах сжались еще сильнее, прямо ногтями впиваясь в кожу. Он резко, всем весом подался вперед, вбивая мальчика лицом еще глубже в перья подушки, и замер на секунду в самом крайнем, невыносимом упоре. Жилка на его шее билась как сумасшедшая. Из разбитой губы на лопатку упала еще одна липкая капля крови, размазываясь от движения. — Пак… сука, Кю-джин… — он задыхался, слова вылетали рваными, половинчатыми кусками, горло у него совсем пересохло. Он рванул того за бедра чуть вверх, заставляя прогнуться еще сильнее, и толкнулся снова. Уже быстрее, короткими толчками, напрочь теряя последние крохи контроля. У Кюджина пальцы на железном пруте изголовья аж свело судорогой, суставы полностью занемели и побелели. Кровать продолжала скрипеть, казалось, железная рама сейчас развалится к чертям под этим их рваным ритмом. Внутри всё пульсировало и плавилось, первоначальная резкая боль уже как-то странно, пугающе смешивалась с тянущим жаром в самом низу живота. Этот жар накатывал тяжелыми волнами от каждого жесткого толчка Джуна, вышибая последние остатки разума. Кюджин просто зажмурился до темноты, вжимаясь лбом в мокрую наволочку и сдаваясь этой ломающей, дикой силе полностью, без остатка. Всё окончательно смазалось в какую-то одну горячую массу. Кюджин лежал плашмя, до упора вмятый лицом в наволочку, а его собственный член при каждом движении сзади жестко, до красноты и жжения терся о шероховатую ткань простыни. Это трение было слишком близким, почти болезненным, кожа горела от пота, и он уже вообще не соображал, что с ним происходит — его просто несло куда-то вместе с матрасом, который двигался под ними. Сонджун навалился еще тяжелее, вжимаясь мокрой грудью в его спину. Ладонь сорвалась с бедра и поползла вверх по ребрам. Пальцы дрогнули, скользнули по влажной коже, зацепили шею и наконец с силой ухватили Кюджина за подбородок. Он с силой выкрутил его голову вбок и назад, заставляя открыться, и прямо так, сзади, впечатался в его губы. Поцелуй вышел ломаным, они сходу стукнулись зубами, Кю задохнулся, глотая чужую горячую слюну пополам с горьковатым привкусом крови. И прямо посреди этого душного, слепого поцелуя Джун на одном коротком, злом выдохе подался всем тазом вперед и выдавил один-единственный, самый глубокий толчок — вошел до самого упора. Кюджин прямо ему в рот судорожно, надрывно икнул. Воздух из легких вышибло начисто, в глазах поплыли плотные черные круги, а тело от этого глухого удара под дых само панически дернулось вперед. Коленки дурацки поехали по простыне, пытаясь уползти, сорваться с этого ножа, но Джун держал его за челюсть намертво, пригвождая к месту. И Джун замер. Отрезало все звуки, даже каркас кровати перестал выть. Он просто остановился прямо внутри него, наглухо вжавшись тазом в ягодицы. Он тяжело, со свистом хватал ртом воздух, утыкаясь мокрым лбом в чужую щеку, а его ладонь на подбородке крупно затряслась. Мышцы на плечах окаменели — он едва удерживал себя на локтях, чтобы не раздавить мальчика окончательно. Они оба просто застыли в этой звенящей темноте комнаты, задыхаясь и слушая, как внутри мальчика всё бешено, горячо пульсирует от непривычки. Кю под ним только жалко, беззвучно всхлипывал, не в силах даже воздуха в грудь набрать,из-под крепко зажмуренных век непрерывно сочились слезы, стекая к уху. А потом Джун шумно выдохнул через нос, и его бедра медленно, со скользким, тягучим трением поползли назад. Почти полностью вышел, заставляя Кю судорожно сжать зубы от этой пустой, зудящей щелочи внутри, и тут же снова, с глухим влажным шлепом кожи о кожу, вбился обратно. И мальчика опять повело по кругу. Этот второй толчок зашел еще тяжелее, потому что внутри всё уже налилось зудящей кровью и горело. Кюджин жалобно взвыл, почти жуя зубами мокрую ткань наволочки, чтобы сдержать крик. Локти разъезжались в стороны, держать себя на коленях не было никаких сил, ноги просто ползли по простыне вперед от каждого удара сзади. Джуну приходилось раз за разом сгребать его пальцами за худые бедреные кости и с тяжелым рывком тащить на себя, возвращая обратно, и от этого дерганого движения кожа на коленях мальчишки стиралась о жесткий матрас до ссадин. Звуки стали совсем грязными, смазанными. Этот влажный стук паха о ягодицы, чавканье слюны, скользкое трение кожи о кожу,тихое, заложенное шмыганье мальчика — всё сбилось в один душный гул. Джун дышал ему прямо в мокрую лопатку, шумно, со свистом выдавливая воздух из легких. Он то и дело вслепую впивался губами в плечо Кюджина, оставляя глубокие влажные следы, просто чтобы сдержать собственное рычание. У Кю в башке остался только этот ржавый, непрекращающийся визг пружин под ними. Его собственный член, полностью мокрый от пота, раз за разом жестко размазывался по простыне, кожа там уже саднила от трения, но это жжение как-то странно и пугающе глушилось тем, что Джун вбивался внутри. На каком-то очередном глубоком, слишком резком выпаде Кюджин снова панически задохнулся. Звук застрял где-то в гортани, превратившись в сухой, давящий кашель. Тело мелко, судорожно затряслось, выдавая глухую мышечную спазму. Джун, почувствовав, как плотно и больно его зажало, перехватил того свободной рукой поперек груди, наглухо прижал к себе спиной, утыкаясь лицом в липкие от пота волосы на затылке. Он продолжил вбиваться — быстро,уже полностью теряя всякий ритм, просто толкаясь вперед на одном лишь инстинкте, а Кюджин только безвольно мотал головой по подушке, глотая слезы. Всё окончательно сбилось в какое-то сплошное, липкое трение, где уже невозможно было разобрать отдельные движения. Эта простыня под ними совсем промокла от пота, скомкалась и липла к телу, и от каждого тяжелого толчка сзади его просто возило по ней животом. Кожа на члене была уже содранная, дико, до боли чувствительная, и в какой-то момент этого слепого трения стало слишком много. Оно просто перелило через край. Внизу живота всё как-то разом обмякло, поплыло и горячо потекло — Кю даже не понял сначала, что произошло, просто сильнее вмялся лицом в подушку, мелко и часто подергиваясь всем телом. Из него просто мазало этой липкой влагой на сырую постель, ноги окончательно обмякли и задрожали, а от этой внезапной слабости и щекотного жара всё внутри него панически, судорожно зажало, обхватив член внутри тугой хваткой. Джун эту резкую перемену почувствовал сразу — его там стиснуло так горячо и узко,что последние тормоза сорвало напрочь. Он просто задохнулся, растеряв весь ритм, коряво и тяжело ткнулся тазом вперед в последний раз, входя до самого упора, и так и остался там. Его самого крупно, до дрожи в коленях затрясло, из горла вылетел оборванный хрип, и он начал быстро, толчками изливаться глубоко внутрь, заполняя этой горячей влагой. Кровать сделала последний ржавый щелчок пружин и затихла. В комнате остался только их бешеный, свистящий хрип на двоих. Сонджун не удержался на локтях — силы просто выключились, и он всей своей мокрой массой рухнул прямо Кюджину на спину, придавив его к матрасу. Они лежали неподвижно, намертво склеившись вспотевшей кожей. Кюджин еще несколько минут жалко, безвольно вздрагивал под этим весом, уходя лицом в наволочку и дыша через рот, потому что нос заложило от слез. Кожа везде саднила, внутри всё еще зудело и горячо пульсировало чужое тепло, а Джун просто лежал сверху тяжелым, неподъемным мешком, шумно ловя ртом воздух возле самого его уха. — Прошёл, наверное, час. Комната совсем выстыла, сквозняк из форточки выдул последний тёплый пар, и засохший пот на коже превратился в стягивающую, холодную корку. Сонджун открыл глаза от того, что ресницы слиплись. Башка была душной, пустой. Он попытался перевернуться на бок, но в пояснице так резко и тупо замкнуло мышцу, что он хрипло, выругался сквозь зубы и замер. Сел не сразу — сначала опустил одну ногу, нащупал холодный пол, и только потом, опираясь ладонью о матрас, перенёс вес. Под ладонью простыня сухо шуршала. В самом центре ткань сбилась в жесткий ком, склеенная высохшими, побелевшими следами спермы. Рядом темнели мазки крови из его собственной губы. Он слизнул языком подсохшую корку — во рту сразу разлился железистый привкус. Джун посидел, тупо уставившись на свои пальцы. Бёдра неприятно ныли от напряжения. Он нащупал на полу свои треники, тихо втянул воздух, когда потянуло в паху, и натянул их. Ткань неприятно задела кожу, но он даже не поморщился. Сунул руку под низкую тумбочку, долго шарил вслепую среди старых квитанций, пока пальцы не наткнулись на примятую пачку. Зажигалка дважды чиркнула впустую, выбросив лишь сноп искр, и только на третий раз вспыхнуло жёлтое пламя. Он встал, тяжело переступая босыми пятками, подошёл к балконной двери. Латунный шпингалет поддался с металлическим хрустом. Джун приоткрыл дверь всего на ладонь — снаружи пахло мокрым асфальтом после дождя. Он прислонился лбом к холодному стеклу, затянулся, и горький дым сразу пошёл обратно в комнату вместе с сыростью. Сзади, у самого шкафа, зашуршал полиэтиленовый пакет. Тихо так, рвано. Джун не повернулся. Он держал сигарету двумя пальцами, смотрел, как дым растворяется в темноте двора, и молча слушал. Кюджин всё ещё тихо возился в углу. Через несколько секунд послышался короткий шмыг носом. Кю явно старался сделать это бесшумно, но в пустой комнате звук всё равно прозвучал слишком отчётливо. Следом донёсся прерывистый вздох и тихое шуршание резинки от трусов,которую тот натягивал через силу. Тишина. Через полминуты — ещё один шмыг, глубже, будто он из последних сил пытался проглотить подступивший к горлу всхлип. Джун затянулся еще раз, до судороги в легких. Тихое шмыганье за спиной впивалось куда-то под ребра, неприятно царапая изнутри. Он терпеть не мог это состояние. Куда проще было разозлиться. Он швырнул бычок в жестяную банку из-под кофе — тот коротко зашипел, тушась о старую жижу, — и шагнул обратно в комнату. Ладонью обтёр голый живот, подошёл ближе к шкафу. Остановился возле него, глядя на согнутую спину мальчика. — Че ты там… хлюпаешь? — голос после сигареты и секса был совсем хриплым,слова вылетали неохотно. Кюджин резко замер. Он стоял спиной, натянув кофту только наполовину, рука застряла в рукаве. Его плечи мелко, часто дрожали. Он не повернулся, только голова еще ниже ушла в плечи. Не ответил. Только плечо судорожно дернулось вверх — вытер нос о ткань. Джун посмотрел на его худую шею, потом перевёл взгляд на матрас с этими серыми пятнами. Внутри всё сильнее сжималось в тугой, злой ком. Нужна была защита. Срочно, прямо сейчас, любыми словами, чтобы перебить эту душную тишину. — Из-за этого, что ли? — он подбородком кивнул на кровать. Пауза затянулась секунды на три. Слышно было только, как с козырька на улице каплет вода. Кю не шевелился. — Да бля… — Джун отвёл глаза, шумно выдохнул через нос. — Хорош .. Чё ты начинаешь. Ведёшь себя щас… хуже бабы какой-то, честное слово. — Замолчи, — тихо, почти одними губами попросил Кю. Он даже не оборачивался, просто зажмурился, удерживая слезы, которые уже капали на лацкан олимпийки. — Чё замолчи? — Джун сделал шаг вперед, его голос стал жестче, он буквально заколачивал слова в темноту, чтобы самому не сорваться. — Чё замолчи-то? Сам ведь припёрся ночью, никто тебя не тащил. Хули ты щас сырость эту разводишь? Внимания, бля, не хватило, пришел, ноги раздвинул… Ну я и трахнул тебя, как ты хотел. Че теперь выть-то? Молния на кофте с треском разошлась. Кюджин резко, с каким-то диким, всхлипывающим выдохом обернулся. Шагнул вплотную и со всей силы толкнул Джуна ладонями прямо в грудь. Толчок вышел неловким — Джун даже не шелохнулся, только брови жёстко сошлись к переносице. Но Кюджин не отступил, как раньше. Его ладони так и остались лежать на чужой груди, пальцы судорожно сжались, ощущая, как под кожей бешено колотится сердце. — Просто… рот закрой. Пожалуйста, —он затрясся всем телом, из глаз снова брызнули слезы, размазываясь по бледным щекам. Он хватал ртом воздух, горло пересохло, слова цеплялись друг за друга. — Ты вообще… слышишь, что ты несешь сейчас? Слышишь себя ? Джун стоял неподвижно, глядя сверху вниз в эти мокрые, покрасневшие глаза. Жилка на его шее задергалась. — Считаешь меня… жалким? Да? — Кю ткнул пальцем ему прямо в грудину, впиваясь ногтем туда, где ещё горели красные полосы от его собственных ногтей. — Каждым словом своим сейчас… ткнуть пытаешься, чтоб себя, сука, оправдать! Чтобы перед самим собой чистеньким остаться! А сам? Ты сам-то не жалкий ?! Он выкрикнул это прямо Джуну в подбородок, обжигая его своим рваным, горячим дыханием. — Притворяешься перед своими… Трясешься прямо, господи… боишься, кто чё подумает, кто чё увидит! Думаешь, сильный самый, да? Потому что морды умеешь бить ? Да ты слабак, Кан Сонджун! Обычный трусливый слабак… Ты..ты собственной тени боишься! Кю почти задохнулся, из горла вылетел сухой кашель, но он не остановился, его несло через эту мёртвую обиду. — Боишься признать… боишься сказать, что тебя от меня сносит! От такого жалкого, как я! Боишься признать, что тебе это, сука, понравилось! Что тебе хорошо было быть во мне!Ты… ты просто ссыкло.. А Сонджун не двинулся. Лицо у него в темноте стало совсем серым, челюсть сжалась так, что мыщцы буграми пошли, а руки в карманах треников сжались в кулаки с такой силой, что ткань натянулась. Но он не перебил. Просто смотрел в упор, тяжело дыша через нос. Кю резко отшатнулся, едва удержавшись на ногах. Смотреть на него он больше не смог. Развернулся почти сразу, вышел в узкий коридор, цепляясь ладонью за стену, потому что ноги в какой-то момент предательски подкосились. Возле двери вслепую нагнулся за кроссовками. Стоило согнуться — внизу живота тут же болезненно потянуло, а тупая, тяжелая боль прокатилась по пояснице и глубоко отозвалась в крестце. Он шумно втянул воздух сквозь зубы, на секунду замер, пережидая этот прострел, потом все-таки подхватил обувь с пола. Пальцы дрожали так сильно, что один кроссовок едва не выскользнул из рук. Кюджин кое-как сунул ноги внутрь, даже не пытаясь нормально обуться — пятки так и смяли задники. Шнурки остались болтаться по полу, цепляясь за что-то, но ему уже было все равно. Лишь бы выйти отсюда. Пальцы слепо дернули щеколду, Кю выскочил в прохладный, пахнущий краской коридор и с размаху, со всей дури хлопнул за собой тяжелой железной дверью так, что в квартире зазвенели стекла в шкафу. Дождь уже закончился. Только с козырьков подъездов медленно капало в лужи, где дрожал мутный жёлтый свет фонарей. Где-то за домами прошуршала машина, пахло мокрым бетоном и сырой землей. Кюджин шёл через двор, ничего не замечая. После того как дверь подъезда с грохотом захлопнулась за его спиной, он просто переставлял ноги. Мимо детской площадки. Мимо тёмных машин. Через двор. Куда — он и сам не понимал. Шнурки давно развязались. Он пару раз наступил на них, чуть не растянулся прямо в грязи, но даже не остановился. Всё внутри ныло. Каждый шаг отдавался тупой, глубокой болью в самом низу, в заднице, будто там всё до сих пор горело и было разодрано. Штаны неприятно тёрлись о саднящую кожу, поясницу тянуло так, что хотелось согнуться пополам. Но это было не главное. Главное — он перестал нормально дышать.Будто внутри груди кто-то затянул узел. Он дошёл до какого-то дерева, схватился за ствол ладонью и резко согнулся. — Чёрт… Воздух не шёл. Совсем. Он пытался вдохнуть глубже, но лёгкие словно перестали слушаться. Пальцы неприятно закололо, потом начали неметь.Телефон кое-как оказался в руках. Экран расплывался от сырости. Палец дважды промахнулся мимо контакта. Только с третьего раза пошёл вызов. — Алло? … — Кю? … — Ты где вообще? Кюджин открыл рот. Получился какой-то жалкий сип. — Та… Тапом… — Кю? Что случилось? Он шумно втянул воздух. Не получилось. Слёзы сами покатились по щекам, горячо так, мешаясь с каплями с веток. — Тапом… — Да что произошло? Кюджин прислонился плечом к мокрому стволу. — Я… Он замолчал. Слова застревали. — Я… к нему ходил… — К Сонджуну? Кюджин медленно кивнул, будто Тапом мог это увидеть. — Угу… Опять тишина. Он зажал рот ладонью. До боли, до хруста в пальцах. Будто если сейчас промолчит, ничего этого не было. — Кюджин. — Не могу… — Да скажи уже. Кюджин резко выдохнул. — Мы… переспали. И тут же зажмурился. Самому стало мерзко от того, как это прозвучало. Ноги подкосились. Он почти сполз по дереву вниз. — Я думал… Он сглотнул горькую слюну. — Думал, отпустит… хоть немного… Слова начали валиться сами, коряво, путаясь. — Ни хрена… Он нервно стукнул кулаком себе по бедру. — Вообще ни хрена не отпустило… Ещё один судорожный вдох. — Только хуже стало… Он всхлипнул так резко, что сам испугался этого звука. — Почему так… — Кюджин… — Почему мне так больно, Тапом?.. Голос окончательно развалился. — Я… я хочу его ненавидеть… Он закрыл глаза. — Очень хочу… — … — А не получается… Горло снова свело судорогой. — Я устал… Шёпотом. Почти неслышно. — Мне так плохо… Потом уже почти сорвался на хрип. — Мне правда плохо… — Кю… — Я не могу… Он судорожно хватал воздух ртом. — Не могу… — Кю, спокойно,слышишь меня? Выдохни сначала. Кюджин! — Я...не могу дышать… — Кюджин! Где ты сейчас? Ответь мне! Кю попытался что-то сказать, но вместо слов вырвался только сдавленный, рваный всхлип. Он зажал ладонью рот, согнулся ещё ниже, чувствуя, как грудную клетку буквально разрывает изнутри. — Кю! Не молчи! Ты меня слышишь?! За спиной быстро застучали чьи-то шаги по мокрому асфальту. Кюджин только повёл головой на звук. И как. Чья-то рука. Рывок за плечо. Он даже вскрикнуть не успел. Всё внутри полоснуло болью так, что дыхание оборвалось. Телефон едва не вылетел из руки. Его одним движением развернули к себе. Мир качнулся перед глазами. Он даже не успел понять, кто это, когда его с такой силой дёрнули вперёд, что он всем телом врезался в чужую грудь. Воздух разом вышибло из лёгких. Кюджин так и застыл. Телефон оказался зажат между ними. Откуда-то снизу, сквозь одежду, всё ещё прорывался испуганный голос Тапома: — Кю?.. Кюджин! Алло! Что происходит?! Но Кюджин уже ничего не слышал. Под щекой тяжело, бешено колотилось чужое сердце. Так же быстро, как его собственное. Чёрная футболка была холодной — будто её натянули второпях, прямо перед тем как выбежать из подъезда. Руки, стиснувшие его, дрожали. Не едва заметно. По-настоящему. Крупной, нервной дрожью, будто тот сам едва держался. Кюджин медленно приподнял голову. В нос ударил знакомый запах — сигареты, мокрый дождь, его же лаванда… и их общий, ещё не выветрившийся запах кожи. — …С… Сонд..? Сонджун молчал. Лишь притянул его к себе так резко, что у Кюджина перехватило дыхание. Пальцы впились в спину до тупой боли, не оставляя ни малейшего шанса отстраниться. Он держал его отчаянно, очень крепко словно надеялся, что эта хватка окажется сильнее слов, которыми сам же несколько минут назад разорвал его изнутри.
Примечания:
Понравилась глава? Буду рад лайку, подписке и кнопке «Жду продолжения» 🥷 Спасибо за ваши отзывы — читаю каждый 🖤.
