tailwind disease: болезнь попутного ветра

Хан Джисон родился в последний день осени, когда небо над портовым городом Инчхон было серым, а море - свинцовым. Мать говорила, что он вышел из неё молчаливым, не закричал сразу, а только смотрел широко открытыми глазами на лампу в родильной палате, будто уже тогда знал, что мир - это не только тепло и уют, но и холод, и боль, и бесконечная синяя гладь, которая ждёт его за окном. Отец, Хан Джиён, отставной морской офицер, хотел назвать сына Доюном - в честь своего командира, который погиб в море. Но мать настояла на Джисоне. «Джисон - значит мудрый и добрый, — сказала она. — Пусть он будет мудрее нас с тобой. Пусть не повторит наших ошибок». Они познакомились на корабле - отец был курсантом, мать - медсестрой в портовом госпитале. Они полюбили друг друга быстро, страстно, как любят только в двадцать лет. Но отец всегда выбирал море. Он уходил в плавания на полгода, на год, а мать оставалась одна с маленьким Джисоном на руках. Она ждала, писала письма, верила, что когда-нибудь он осядет на берегу. Но Джиён не осел. Он стал капитаном, потом вышел на пенсию по ранению, но море так и осталось его главной любовью. А мать... мать устала ждать. Она умерла, когда Джисону было десять. Рак. Врачи сказали, что стресс и одиночество ускорили болезнь. Отец не плакал на похоронах. Он стоял у гроба, прямой, как мачта, и смотрел на лицо жены, которое казалось спокойным. Только после, когда все ушли, Джисон услышал из спальни отца глухие, сдавленные звуки. Он не вошёл. Он боялся увидеть отца слабым. С тех пор между ними выросла стена. Отец стал ещё более жёстким, требовательным, холодным. Он не говорил о любви, не обнимал, не целовал в макушку на ночь. Он только проверял оценки, водил на спортивные секции и повторял: «Мужчина должен быть сильным. Слабость - это роскошь, которую мы не можем себе позволить». Джисон старался. Он правда старался. Ходил на дзюдо, но бросил, потому что боялся ушибов, плавание бросил после первого же урока, когда наглотался воды и чуть не утонул, на боксе тренер сказал, что у него «слишком мягкие руки». Единственное, что у него получалось хорошо - это писать. Он писал стихи, рассказы, заметки в дневник. Он писал о море, о котором ничего не знал, но которое чувствовал кожей. Он писал о маме, о её улыбке, о том, как она пахла яблоками и ванилью. Отец не читал его стихов. «Бумажная возня, — говорил он. — Иди на улицу, играй в футбол, будь нормальным пацаном». Но Джисон не был нормальным пацаном. Он был тихим, мечтательным, немного тревожным. Он боялся громких звуков, боялся темноты, боялся, что отец когда-нибудь посмотрит на него и скажет: «Ты мне не сын». *** В пять лет случилось то, что определило всю его дальнейшую жизнь. Это был обычный воскресный день. Мама повела Джисона гулять на набережную. Стоял октябрь, и над морем висел густой туман - такой густой, что фигуры людей превращались в размытые тени. Джисону тогда нравился туман. Он казался волшебным, загадочным, как в сказках, которые мама читала на ночь. — Не отходи далеко, — сказала мама, отвечая на телефонный звонок. — Я на минуту. Джисон кивнул и побежал за чайкой. Чайка была белой, как привидение, и она прыгала по мокрым камням, то приближаясь, то удаляясь. Джисон смеялся, протягивал руку, пытался её погладить. Чайка взлетела. Джисон побежал за ней. А когда обернулся, мамы не было. Не то чтобы она исчезла. Просто туман поглотил всё. Набережную, фонари, скамейки, людей. Всё, что было в пяти метрах, растворилось в белой вате. Джисон стоял посреди пустоты и не знал, куда идти. — Мама! — позвал он. Голос прозвучал глухо, будто он кричал в подушку. Никто не ответил. — Мама! — снова, громче, с отчаянием. Тишина. Только чайки кричали где-то далеко, над водой. Джисон пошёл вперёд. Потом назад. Потом в сторону. Он не знал, где берег, где море, где безопасно, а где можно упасть в воду и утонуть. Его маленькое сердце колотилось так сильно, что, казалось, выпрыгнет из груди. Он бродил три часа. Три часа в тумане, который сжимался вокруг него, как живое существо. Он плакал, звал, садился на корточки и обхватывал себя руками. А потом вставал и шёл снова, потому что если остановиться - можно умереть. Так ему казалось. Его нашли рыбаки. Они возвращались с утреннего улова и услышали детский плач. Джисон сидел на мокром бетоне, обняв колени, и раскачивался вперёд-назад. — Мальчик, ты где живёшь? — спросил один из рыбаков. Джисон не мог ответить. Он забыл адрес, забыл имя, забыл всё, кроме белой стены перед глазами. Мама нашлась через час. Она была белая как мел, с красными глазами. Она схватила Джисона, прижала к себе и зарыдала. — Никогда больше, — шептала она. — Никогда не оставляй меня. Джисон не ответил. Он смотрел на туман, который медленно рассеивался, и чувствовал, как в его душу заползает что-то холодное и липкое. Страх. Тот самый, который останется с ним на всю жизнь. С тех пор ограниченная видимость стала его личным адом. Туман, густой снегопад, ночь без фонарей - всё это вызывало у него дрожь, холодный пот и желание свернуться калачиком в самом безопасном месте, которое он мог найти. После смерти матери Джисон замкнулся ещё больше. Он перестал выходить на улицу, перестал общаться с одноклассниками, перестал улыбаться. Отец смотрел на это с растущим беспокойством, но не знал, как помочь. Он не умел говорить о чувствах. Он умел только приказывать. — Ты должен быть сильным, — говорил он. — Твоя мать не хотела бы видеть тебя таким. — Откуда ты знаешь, чего она хотела? — однажды спросил Джисон. Это был первый раз, когда он возразил отцу. Отец замолчал. Его лицо исказилось от боли, но он быстро взял себя в руки. — Она хотела, чтобы ты жил, — сказал он. — По-настоящему жил. А не прятался в своей комнате, боясь всего на свете. — Я не боюсь. — Боишься. Ты боишься тумана. Боишься воды. Боишься людей. Боишься жить. Я прав? Джисон хотел сказать «нет», но не смог. Потому что отец был прав. Он боялся. Всего. Каждый день и с утра до вечера. — Я отправлю тебя в Морскую академию, — сказал отец. — Там ты научишься побеждать свои страхи. — Или умру, пытаясь, — горько усмехнулся Джисон. — Лучше умереть, чем прожить жизнь в страхе. Это я тебе как старый моряк говорю. Джисон хотел сказать, что это жестокая педагогика. Что отец никогда его не понимал. Что он не трус — он просто другой. Но он посмотрел в глаза отца и увидел там не насмешку, а тревогу. Хан Джиён боялся, что его сын вырастет никем. И Джисон, который всю жизнь пытался доказать обратное, проглотил комок в горле и кивнул. И через месяц стоял на пирсе, сжимая рюкзак, и смотрел на корабль, который должен был стать его домом. Он не знал, что этот корабль изменит его жизнь. Что он встретит там человека, который станет его якорем, его компасом, его маяком в тумане. Он не знал, что полюбит море так сильно, что никогда не сможет жить без него. Он просто стоял и смотрел на серую воду, а сердце его колотилось где-то в горле. — Эй, ты чего застыл? — раздался голос сзади. Джисон обернулся. Широкоплечий парень с добрыми глазами улыбался ему. — Я Чанбин, — сказал он. — А ты? — Джисон. Хан Джисон. — Красивое имя. Пойдём, покажу тебе корабль. Только смотри под ноги, а то упадёшь. — Я не упаду, — сказал Джисон. И тут же споткнулся о кабель, лежащий на пирсе. Чанбин рассмеялся и подхватил его под локоть. — Всё в порядке, — сказал он. — Первый раз на корабле? Я помогу. Держись за меня. Джисон держался. И почему-то стало чуть легче.