tailwind disease: болезнь попутного ветра

На двадцать пятый день плавания Джисон проснулся от крика. Не от скрипа койки, не от топота соседей, не от обычной корабельной возни - а от крика. Громкого, отчаянного, такого, от которого кровь стынет в жилах. Кто-то кричал в соседней каюте - надрывно, срывая голос, будто его убивали. Или будто он терял кого-то дороже жизни. Джисон вскочил с койки так резко, что ударился головой о верхнюю полку. Не заметил боли. Сердце уже колотилось где-то в горле, ноги сами понесли на звук. Крик доносился из каюты Минхо. Дверь была не заперта - Минхо никогда не запирался, потому что считал, что на корабле нечего прятать. Джисон ворвался внутрь, даже не постучав, и замер на пороге. Минхо метался на койке. Простыня сбилась в комок, подушка упала на пол. Его лицо было мокрым от пота, волосы прилипли ко лбу, пальцы вцепились в матрас с такой силой, что костяшки побелели. Он кричал - глухо, хрипло, будто из последних сил: — Нет! Не уходи! Папа! Папа, не уходи! Джисон никогда не видел его таким. Разбитым. Беззащитным. Похожим на испуганного ребёнка, которого бросили в темноте. Он подбежал к койке и схватил Минхо за плечи. Кожа под пальцами была горячей и влажной. — Минхо! Проснись! Это сон! Ты на корабле! Проснись! Минхо дёрнулся, попытался вырваться, но Джисон держал крепко. — Минхо, это я! Джисон! Ты слышишь меня? Глаза Минхо распахнулись. В них был ужас - такой чистый, такой детский, такой непохожий на его обычную ледяную невозмутимость, что у Джисона сжалось сердце до боли. В этом взгляде не было ни стали, ни насмешки. Только страх. Только боль. Только одинокий мальчик, который потерял всё и никак не может с этим смириться. — Джисон? — прохрипел Минхо, всё ещё не совсем понимая, где он и что происходит. — Я здесь. Я с тобой. — Джисон погладил его по плечу, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё хорошо. Ты просто спал. Это был только сон. Минхо смотрел на него долго - так долго, что Джисон начал бояться, что он снова провалится в кошмар. Потом дыхание Минхо выровнялось, плечи опустились, и он откинулся на подушку, прикрыв глаза. — Что ты здесь делаешь? — спросил он. Голос всё ещё звучал хрипло, будто он накричался в пустоту. — Ты кричал. Я прибежал. — Не надо было. — Ты кричал, Минхо. — Джисон не отпускал его плечо. — Ты звал его. Минхо закрыл глаза. В тусклом свете ночника его лицо казалось бледным, почти прозрачным. Под глазами залегли тени - не от усталости, от чего-то более глубокого, что копилось годами. — Прости, — сказал он. — Я не хотел, чтобы кто-то слышал. — Не извиняйся. — Джисон убрал руку, но остался сидеть на краю койки. — Это нормально - бояться. — Я не боюсь. — Боишься. — Джисон посмотрел на него прямо. — Ты боишься того же, чего и я. Потери. Одиночества. Тумана. Ты просто прячешь это лучше. — Ты слишком много понимаешь, — сказал он. Не зло. Скорее устало. — Я просто смотрю на тебя. — Не надо на меня смотреть. — Минхо отвернулся к стене. — Иди спать. — Я останусь. — Джисон выпрямился, словно позой хотел показать, что решение уже принято и у Минхо нет варианта отказаться. Минхо резко повернулся. — Что? — Я останусь с тобой. — Джисон уже сел на край койки, положив руки на колени. — До утра. — Не надо. Я в порядке. — Ты не в порядке. И это нормально. Минхо хотел возразить - Джисон видел, как он открыл рот, как сжал челюсти, как в глазах мелькнула знакомая колючая искра. Но потом эта искра погасла. Минхо не сказал ни слова. Джисон осторожно взял его за руку - холодную, тонкую, с длинными пальцами - и сжал. — Ты не один, — сказал он тихо. — Помнишь, ты говорил мне это в тумане? «Я здесь. Я не оставлю тебя». Теперь я говорю тебе. Ты не один. Минхо сжал его пальцы в ответ. Сильно, почти до боли. Так, будто боялся, что Джисон исчезнет, если ослабит хватку. — Ты странный, — сказал Минхо. В его голосе не было насмешки, упрека или оскорбления. Лишь принятие, граничащее с чем-то, что сидело у него глубоко в груди. — Я знаю. — Ты остаёшься, даже когда тебя просят уйти. — Потому что я знаю, что ты не хочешь, чтобы я уходил. — Джисон говорил мягко, без напора. — Ты просто боишься. — Чего? — Что я увижу тебя настоящего. Не дожидаясь ответа Джисон наклонился и поцеловал Минхо в лоб. Легко, почти невесомо, как целуют ребёнка перед сном. Губы коснулись влажной от пота кожи, и Джисон почувствовал, как Минхо вздрогнул. Минхо закрыл глаза. Слова теперь казались ему лишними. Осознание приходило к нему мучительно медленно, по крупицам. Джисон сейчас здесь. Держит его за руку и жертвует сном, чтобы быть уверенным, что Минхо в порядке. Минхо зажмурился, пытаясь остановить подступающие слезы. Но не смог. По его щеке скатилась одна - медленно, тяжело, будто нехотя. Потом вторая. Джисон молчал. Он не стал вытирать их, не стал говорить «не плачь». Он просто сидел рядом, держал его за руку, ласково поглаживая пальцы и ждал. Они просидели так до утра. В тишине, прерываемой только дыханием и далёким шумом волн. Джисон не спал - боялся, что если закроет глаза, Минхо снова начнёт кричать. А Минхо, кажется, спал - впервые за все годы по-настоящему, без кошмаров, без метаний, просто глубоко и тяжело, как вымотанный зверь. Когда за иллюминатором начало сереть, а потом розоветь, Минхо открыл глаза. Посмотрел на Джисона - устало, но спокойно. Джисон выглядел вымотанным, в его глазах все еще плескался страх за Минхо, смешанный с такой нежностью, что Минхо становилось больно. — Никому не рассказывай, — сказал он. — Обещаю. — Я… — Минхо запнулся. — Я никогда не позволял никому видеть меня таким. Джисон улыбнулся - мягко, без тени насмешки. — Значит, я особенный? Минхо посмотрел на него взглядом, полным осторожной благодарности. Сейчас или никогда. — Да, — сказал он. — Ты особенный. Джисон почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Не любовь - ещё нет, или уже? Он не знал. Но знал одно: между ними упала последняя стена. И воздух по ту сторону оказался не холодным, а тёплым. Почти домашним. *** На следующее утро Минхо был таким же, как всегда. Холодным. Собранным. Насмешливым. Он зашёл в камбуз с планшетом в руках, кивнул капитану, сделал замечание Феликсу по поводу грязной кружки и сел за стол напротив Джисона, даже не взглянув на него. Но Джисон видел. Он видел, как пальцы Минхо дрожат, когда тот берёт ложку. Как он избегает смотреть в сторону Джисона больше двух секунд. Как кончики его ушей розовеют, когда их взгляды случайно встречаются. Он видел трещины в броне. И от этого Минхо становился не слабее - а наоборот, живее, настоящее, чем когда-либо. — Ты сегодня тихий, — заметил Чанбин, жуя кашу. Джисон, который всё утро ковырял овсянку ложкой, поднял голову. — Я просто задумался. — О чём? — О том, что все мы гораздо сложнее, чем кажемся. Чанбин хмыкнул. Он был не глуп - слишком не глуп, чтобы не понять, о ком речь. — Это ты про Минхо? — спросил он вполголоса. — Я про всех, — ответил Джисон, но покраснел. Чанбин налил себе ещё чая и откинулся на скамье. — Знаешь, — сказал он, — когда я впервые увидел Минхо, я подумал: «Этот парень - робот. Выключили эмоции, забыли включить». А потом я увидел, как он кормит бездомного кота на пирсе. Каждое утро, перед тем как заступить на вахту. Кот ждал его у трапа. Минхо приносил ему рыбу. Джисон замер. — Он кормил кота? — Да. И не просто кормил. Он с ним разговаривал. Шепотом, чтобы никто не слышал. И гладил. Так нежно, будто это был не кот, а его… не знаю. Его единственный друг. Джисон улыбнулся. Он представил эту картину: раннее утро, туман над водой, пирс, никого вокруг. Минхо наклоняется к рыжему коту, что-то шепчет ему, гладит за ухом. И на его лице - не маска холодного старшего матроса, а что-то живое, мягкое, почти детское. — Ты влюблён в него, — сказал Чанбин. Не вопрос - утверждение. Джисон поперхнулся чаем. — Что? Нет! — Ты краснеешь каждый раз, когда он входит в комнату. — Чанбин перечислял, загибая пальцы. — Ты запоминаешь каждый его жест, невольно копируя. Ты перестал бояться воды, потому что он сказал, что ты сильный. Если это не любовь, то что? — Ты слишком много думаешь, — буркнул Джисон, утыкаясь в тарелку. — Я повар. — Чанбин пожал плечами. — Повара видят всё. Это профдеформация. Джисон не ответил. Он сидел, смотрел на остывшую кашу и чувствовал, как щёки горят огнём. Потому что в глубине души он знал: Чанбин прав. Признание это поросло лианами в его сердце. Не хотело выпутываться, пряталось все глубже и глубже, но все еще напоминало о себе дрожью в кончиках пальцев и глупой улыбке, возникающей от одной мысли: он любил Минхо. Любил так сильно, что это было страшно. Не страшно потерять - потерять он уже умел, теряли его самого, он терял других, это было привычно. Страшно было другое: что это чувство никогда не кончится. Что оно будет расти, разрастаться, заполнять каждую клетку, каждую мысль, каждый вздох, вытесняя всё остальное. Что он не сможет дышать, если Минхо не будет рядом. Буквально. Физически. Каждой своей несчастной, перепуганной, влюблённой клеткой. «Только не влюбись здесь ни в кого», — сказал он себе в первый день. И не послушался. Джисон украдкой посмотрел на Минхо. Тот пил чай, глядя в иллюминатор, и не замечал ничего вокруг. Но Джисон знал - замечает. Всё. Всегда. И, может быть, чувствует то же самое.