Откровения

— Частота не прервётся, — тихо пообещал он. — Пока ведущий жив, эфир продолжается. А ведущий… жив. — Я с тобой тут уверую, — выдохнул Лёва, и голос его дрогнул. — Не только я, Радио. Все, кто здесь находятся. Все эти чёртовы статисты — они тоже. Ты видишь их лица? Они впервые за три года увидели тебя. Услышали. А теперь, кажется, и поверили.       Он обвёл рукой класс — замерших учеников, учительницу, что беззвучно плакала у стены, двух девчонок, так и не пришедших в себя. В желтом декабрьском свете все они казались не заложниками, не массовкой — а свидетелями. — Я, блядь, серьёзно, — добавил он тише, и осёкся, вспомнив про запрет на мат. — Прости, Радио. Сорвалось.       Мальчик поднял на него глаза — всё такие же стеклянные, но в уголках, кажется, теплилась искра. — Ведущий прощает, — прошелестел он. — Эфир не терпит только лжи. А мат… мат от чувств — не мат, а молитва наизнанку.       Лёва медленно кивнул, поднял свой револьвер, покрутил в руке. Потом положил обратно на стол, накрыл ладонью и сказал в пустоту — не Радио, не классу, а кому-то третьему, кто, возможно, действительно слушал их эфир       Он откинулся на спинку стула, задрал голову к потолку и закрыл глаза. Солнце грело веки. Пахло порохом, чаем и лимоном. Декабрьский полдень ворвался в захваченную школу и замер, ожидая, когда игроки продолжат.       И именно в эту секунду, пока всё внимание было приковано к мальчику — к его прямой спине, к дрожащим пальцам на стакане, — никто не заметил, как он подставил револьвер ко второй ноге. Перед этим крутанул барабан. Тихо, почти лениво. Щёлк. — А? — Лёва, до этого полностью лёгший на спинку стула, рухнул вместе с ним на пол. Грохот, треск дерева, звон стаканов. — И минуты не прошло! Радио, твою мать!       Мальчик и бровью не повёл. Только чуть склонил голову набок, как радиоведущий, получивший звонок от разгневанного слушателя. — Ведущий напоминает: порядок — ноги, руки, голова. Вторая нога ещё не звучала. Эфир не прощает затянутых пауз.       Лёва кое-как поднялся, потирая ушибленный локоть. Стул валялся на полу, сигарета, так и не прикуренная, вылетела куда-то под парту. Он глянул на мальчика — и не выдержал, расхохотался. — Ты… ты ж сразу за револьвер, да? Я, блядь, чуть не поседел! «Следующая передача решит…» Решил, ага! Решил без предупреждения! — Внимательные слушатели заметили бы. А вы, коллега, размечтались. И упали. — Я размечтался?! — Лёва поднял стул, с грохотом поставил обратно. — Я, между прочим, поверил в твою святую частоту, а ты — бах по нервам! — По ноге, — поправил Радио. — И, заметьте, холостой. Ведущий милосерден. Но тишина убивает эфир вернее пули. Так что — продолжаем.       Лёва потёр лицо, усмехнулся, и в его чёрных глазах снова заплясали те же черти, что и у мальчика полчаса назад. — Ладно. Твоя взяла. Но больше так не пугай. Я ж тебя тут за святого держу, а ты… — Я — частота. Частота никогда не была святой. Она просто есть. И сегодня она выбрала вас, Лёва.       Лёва покачал головой, поднял свой револьвер и снова сел. — Тогда держим эфир. А я пока чай допью. И, Радио… если решишь пальнуть себе в руку без очереди — предупреди. Хоть кашляни в микрофон. — Принято, коллега. Кашель в эфире — знак для особо доверчивых слушателей.       И впервые за всё время их эфира Лёва улыбнулся не криво, не со злобой, а по-настоящему — открыто, как человек.       Пока мужчина, всё ещё посмеиваясь, направлял свой револьвер в ногу — его ход, порядок есть порядок, — мальчишка потянулся к своим волосам. Густые, русые, они лежали неопрятной копной, и Лёва машинально подумал: опять накручивать будет. Верно же? У парня вечно пальцы в волосах, привычка как привычка.       Нет. Чёрт возьми.       Из-под прядей, из глубины, куда, казалось, даже расчёска не забиралась, он выудил простой карандаш. Обыкновенный, деревянный, чуть обгрызенный с конца. Канцелярский ширпотреб за три рубля.       Лёва замер с револьвером в полусогнутой руке. Дуло смотрело в бедро, но палец на курке дрогнул — не от страха, от абсурда происходящего.       — Как… как он там вообще поместился? — вырвалось у него. — Почему его не было видно? Ты что, циркач? Радио поднял карандаш двумя пальцами и, не моргая, повертел перед глазами. — Реквизит ведущего. Магия эфира не требует громоздкого инвентаря. Только то, что всегда при себе. — Ты с карандашом в голове уже сколько? С утра? И ни разу не выпал? — Нет. — Он сделал паузу и добавил с едва уловимым треском: — Удобно.       Лёва опустил револьвер, забыв про собственный ход. Смотрел то на карандаш, то на мальчика, и губы его сами собой растягивались в улыбке — уже не открытой, а ошарашенной. — Ты… ты каждый раз, как я начинаю думать, что понял тебя, достаёшь из волос какую-нибудь хрень. В прошлый раз гильзу, теперь карандаш. Что дальше? Линейка из уха? — Линейка — слишком громоздко. Ведущий не нарушает акустику эфира. — А карандаш, значит, не нарушает? — Лёва наконец заржал. — Радио, твою частоту, я с тобой точно уверую. Или сойду с ума. Или уже сошёл. — Приём, — тихо отозвался мальчик и аккуратно, как диктор после выпуска. — А теперь, коллега, ваш ход. Не заставляйте аудиторию думать, что карандаш был кульминацией.       Лёва выдохнул, тряхнул головой и снова поднял револьвер к ноге. — Хорошо. Я стреляю. Но если сейчас бахнет — ты этим карандашом мне на погребальном камне напишешь. — Только если разрешите. Ведущий не врывается в чужой эфир без спроса. Щёлк. Пусто. — Твоя взяла на этот раз, — Лёва опустил ствол и рухнул обратно на стул, который жалобно скрипнул. — У тебя там, в волосах, случайно, запасной патрон не спрятан? Для равновесия? — Запасного патрона нет. Только точилка. Но это — материал для следующего Откровения.       Радио не терял время. Пока Лёва переваривал точилку, мальчик прокрутил барабан и приставил револьвер ко второй ноге. Щёлк. Пусто.       Рука с карандашом тут же потянулась к губам, вторая — сделала имитацию зажигалки с очень правдоподобным треском. У него опять хрустнул палец! Тот же самый! — Дайте этому ребёнку молока! — взмолился Лёва. — Ведущий не нуждается в молоке. Только в эфире. И точилке. — Радио затянулся карандашом. — Радио, может тебе нормальную сигарету дать? Сомневаюсь, что современные подростки не курят. Мои ребята как минимум человек сорок из сортиров выталкивали с их этими электронными палками. — Ведущий не употребляет. — Мальчик выпустил воображаемый дым в потолок. — Ведущий — святой представитель своего поколения. Ведущему чужды препараты.       Пауза. Карандаш дрогнул в пальцах. — Но не чужды слабости.       Лёва прищурился. Что-то в голосе мальчика изменилось — частота ушла, остался только тихий, почти домашний тон. — Когда я потерял голос, я искал способы доносить до людей свои мысли. Мимика, жесты, символика. Чтобы жесты были правдоподобней — в них нужно верить.       Лёва медленно отложил револьвер на стол. Смотрел на мальчика, на карандаш в его пальцах, на чуть подрагивающие губы. — Самовнушение, значит, — тихо повторил он. — Сигарету из карандаша. Зажигалку из пальца. И голос из помех.

— Приём, — едва слышно отозвался Радио, постукивая пальцем по грифелю, сдувая воображаемый пепел. — Скажи мне, пацан, как ты имитируешь треск и всю эту радио-штуку? — Лёва наконец поднял стул и приблизился к Радио на локтях, через стол. — Если вы не заметили, коллега, моя челюсть не двигается. Двигаются лишь губы.       Радио обнажил зубы — не самые ровные и белые, стоило сказать, — и вновь заговорил. Голос его снова пошёл помехами, но теперь Лёва видел: рот почти не открывается. — Я не открываю рта. Звук проходит через зубы и звучит как радио. Треск — полный контроль тела. В частности, хрустящая челюсть.       Лёва откинулся на стуле, моргая. Потом медленно выдохнул и покачал головой. — То есть ты хочешь сказать, что всё это время ты не кривлялся, не играл голосом, а просто цедил слова сквозь зубы? И трещал челюстью? Как… как живой динамик? — Приём, — подтвердил Радио и снова щёлкнул челюстью, на этот раз громче, так что короткий сухой треск разнёсся по классу.       Лёва закрыл глаза и потёр переносицу. — Я думал, ты псих. А ты… ты ещё и акробат, Радио. С карандашом в волосах, хрустящей челюстью и голосом, который не выходит изо рта, а выползает. — Ведущий не акробат. Ведущий лишь инструмент. Инструмент не играет. Он звучит. — И часто у тебя эта челюсть клинит? — уже без смеха спросил Лёва. — Только когда ведущий нервничает. Сегодня — ни разу.       Лёва усмехнулся и поднял револьвер. — Значит, я ещё недостаточно тебя довёл. Ну ничего. У нас ещё есть патроны. Твой ход. — Принято, коллега. Щёлк.