Откровения

— И всё ж, Радио, тебя бы подлатать. Если ты не забыл — у тебя кровища из стопы ху… — он осёкся, скосил глаза на мальчика и поправился: — …фигарит. Это приемлемо? Для эфира? — О, не волнуйтесь, кол… товарищ! — Радио чуть склонил голову, и в голосе его проскочила едва заметная тёплая искра. — Я не помру от кровопотери. И да, для эфира слова с корнем «фиг» — приемлемы.       Лёва выдохнул и невольно хмыкнул. — То есть «хрен» нельзя, а «фиг» можно. У вас, радиоведущих, своя градация матерного. — Субординация лексики, — подтвердил Радио. — Хрен — на грани. Фиг — в рамках. Ведущий чтит устав.       Лёва наклонился через стол и всё же бросил короткий взгляд на его стопу. Кровь уже пропитала носок, натекла под стулом небольшой тёмной лужицей. Мальчик держался прямо, но бледность подбиралась к щекам. — Чтишь устав, а сам истекаешь, как подстреленный на дуэли. Может, хоть жгут какой? Или у тебя в волосах бинт припрятан? Рядом с точилкой? — Не считай бледность за слабость, товарищ. Всевышний не стал бы освещать меня, будь я близок к кончине несчастной!       Руки Радио вознеслись вверх — вместе с карандашом, зажатым в пальцах. Взгляд устремился к потолку, туда, где сквозь пыльные стёкла всё ещё лился декабрьский луч. Шрам на переносице — третий глаз — блеснул, как слюда на солнце. — Только сегодня! И только сейчас! РелигияФМ становится полезной!       Лёва одной рукой прижимал куртку к раненой стопе мальчика, а другой всё ещё сжимал револьвер. Он замер — на полуслове, на полу вздохе. Смотрел, как этот странный, бледный, простреленный насквозь пацан воздевает руки к небу, точно ветхозаветный пророк, которому только что явился ангел с микрофоном. — РелигияФМ, — повторил он одними губами. — Ты сейчас серьёзно запустил рубрику? Пока из тебя кровь хлещет? — Самое время, коллега. Когда ещё говорить о высоком, как не на грани? — Ты неисправим, — Лёва мотнул головой, но уголки его губ снова поползли вверх. — Ладно. Если РелигияФМ обещает, что ты не сдохнешь до конца эфира, я, так и быть, поверю. Только давай без чудес. Чудеса — это нарушение правил. — Чудеса — не нарушение. Чудеса — рекламная пауза от Господа. А реклама, как известно, эфиру не мешает. — Ты и Господа в рекламщики записал, — Лёва коротко рассмеялся и снова поднял револьвер. — Всё. Твой ход был. Теперь мой. И если я сейчас бахну — пусть твоя РелигияФМ объяснит аудитории, почему ведущий остался без коллеги. — Ведущий не комментирует действия гостей до их свершения. Но запись ведётся. Щёлк. Бах. — Су-у-ук… — Лёва зажал рот ладонью и зашипел, второй рукой вцепляясь в простреленное колено. Револьвер брякнулся на стол, подпрыгнул и замер дулом к доске. — Ка-а-к?! Ну просто как! Как ты не закричал!       Радио медленно опустил руки. Свет всё ещё лился на него, но теперь он смотрел не в потолок, а на Лёву — на его побелевшие костяшки, на кровь, проступившую сквозь пальцы. — Ведущий тренировался. Девять лет тишины — лучшая школа. Крик остался там, в прошлом. — А я, блядь, не тренировался! — Лёва застонал, откидываясь на стуле. — Это… это ад! Настоящий ад! Как ты с дыркой в стопе чай пьёшь и улыбаешься?! — Ведущий не улыбается. Ведущий транслирует. Боль — тоже частота. — Боль — это частота?! — Лёва чуть не поперхнулся. — У меня сейчас колено на частоте девятьсот мегагерц пульсирует! РелигияФМ, мать твою! Давай, включай свою рубрику! Объясни мне, грешному, почему я не должен орать!       Радио чуть склонил голову и поднёс карандаш обратно к губам. — Потому что вы в эфире, товарищ. А крик — это тоже мат. Только без слов. Ведущий рекомендует заменить его на… шипение. Вы уже начали. Продолжайте. — Шипеть? — Лёва сквозь боль всё-таки издал что-то среднее между смехом и стоном. — Ты предлагаешь мне, простреленному, шипеть, как проклятый чайник?! — Чайник — символ домашнего уюта. Отличный образ для аудитории. — Ты невыносим, — Лёва прижал к колену край куртки, которую до этого отдал Радио. — Я теперь тоже святой? Или просто дурак? — Одно другому не мешает. РелигияФМ не делит. Принимает всех.       Лёва, тяжело дыша, посмотрел на мальчика — и впервые увидел в его стеклянных глазах не чертей, не помехи, а что-то похожее на искреннюю благодарность. Не за куртку. За то, что он, Лёва, наконец-то разделил с ним не только эфир, но и боль. — Ладно, — выдохнул он. — Святые так святые. Но если я сейчас помру, ты за меня вещаешь. Второй сезон «Сдохни или умри». С сольным ведущим. — Принято. Но сезон будет коротким. Без вас, коллега, эфир осиротеет. — Не дождёшься. — Лёва слабо усмехнулся, затянул узел куртки потуже и, морщась, сел ровнее. — Твой ход, Радио. И если ещё раз скажешь «приём», я за себя не ручаюсь. — Приём. Но только потому, что вы просили не говорить.       Лёва закатил глаза и почти беззвучно рассмеялся. Боль никуда не ушла. — Товарищ, вам не кажется, что стало слишком ярко? Вы не против, если я включу свет? — поинтересовался Радио. — Вам, с простреленным коленом, будет тяжелее, чем мне. Особенно без реквизита!       Договорив эту фразу, мальчик резко скинул руку вниз — и из рукава выпала указка. На первый взгляд — обычная, деревянная, чуть облупившаяся. Но, проделав несколько коротких манипуляций, он раздвинул её, и указка стала походить на добротную трость. — Нынешние технологии — просто чудо! Чего только нет на этих маркетплейсах! — заверещал мальчишка, взмахивая тростью, словно дирижёр перед оркестром.       Лёва, забыв про колено, уставился на трость, потом на рукав, из которого она выпала, потом снова на трость. — У тебя там что, склад? Указка, карандаш, точилка… Что дальше? Глобус из уха? — Люди недооценивают вместимость одежды! Пиджак — самое лучшее хранилище для чего бы то ни было. Известный факт.       Его голос начал ускоряться — как у диктора, который зачитывает юридическую информацию в конце рекламы: — В пиджаке около четырёх или пяти карманов, дваизнихвнутренние, тринаружных, еслипиджаксделанхорошотоикарманыоченьпросторные… можноуместитьмногоемногоемногое…       Он осёкся, втянул воздух сквозь зубы с тихим шипением и закончил уже спокойнее: — Приём.       Лёва пару секунд молчал, осмысливая услышанное. Потом медленно, очень медленно повернулся к Радио, опираясь на трость обеими руками. — Ты сейчас… прочитал рекламную интеграцию? Про пиджак? Посреди игры в русскую рулетку? — Реклама — двигатель эфира. Даже в кризисной ситуации ведущий остаётся ведущим. — Ты мне только что подарил трость, прострелил себе ногу, запустил «РелигияФМ», а теперь ещё и рекламу пиджака зачитал. В один эфир. За три часа. Как ты ещё жив? — Пиджак. Хороший пиджак. Четыре или пять карманов. — Радио чуть склонил голову, и в его стеклянных глазах мелькнуло что-то похожее на озорство. — И вера. Но в основном пиджак.       Лёва закатил глаза так сильно, что чуть не потерял равновесие. Трость скрипнула, но удержала. — Всё. Мой ход. И если ты сейчас скажешь, что у тебя в пиджаке спрятан запасной барабан, я выстрелю без очереди. — Запасного барабана нет. Только мелочь на сдачу, носовой платок, бумажки, лопатка для обуви, обувь без лопатки, тетради, блокноты. — Носовой платок? У тебя есть носовой платок, а ты мне куртку на колено мотал? — Платок ведущего — для антенны. Уже объяснял. Лёва выдохнул, поднял револьвер и пробормотал в потолок: — Господь, если ты слышишь это радио — дай мне сил. Хотя бы на один патрон. — РелигияФМ на связи. Господь слышит. И передаёт: »Удачи, товарищ«. Щёлк.       Пусто.       Лёва замер, не веря собственным ушам. Потом медленно опустил револьвер на стол и выдохнул так, будто скинул с плеч мешок с кирпичами. — Пусто. Чёрт возьми, пусто! — Он перекрестился свободной рукой и тут же закрыл лицо ладонью. — Не знаю, кого благодарить — тебя, Всевышнего или твою РелигияФМ, но я пока жив. А теперь…       Он поднял взгляд на Радио, и в его глазах заплясали бесенята. — …а теперь ты мне объясни. Что за «обувь без лопатки»? Ты носишь в пиджаке запасную пару обуви? Без лопатки? Как она там помещается? — Обувь без лопатки — это обувь, которая не требует лопатки для надевания, — с готовностью пояснил Радио, как будто зачитывал описание товара. — Весьма удобно в путешествиях. И в прямом эфире. — Ты хочешь сказать, что у тебя в пиджаке лежат туфли? Которые ты снимаешь и надеваешь без лопатки? — Не совсем туфли. Скорее, мокасины. Очень компактные. Пиджак располагает.       Лёва расхохотался — громко, заливисто, забыв про больное колено и трость, на которую опирался. — То есть ты пришёл в школу в мокасинах, которые лежат у тебя под мышкой? Вместе с лопаткой для обуви, которой ты не пользуешься? — Именно. Лопатка — для тех, кто попросит. Ведущий всегда готов помочь. — Кому?! Кому в захваченной школе может понадобиться обувная лопатка?! — Мало ли. Вдруг у кого-то туфли жмут. Ведущий предусмотрителен.       Лёва уронил голову на сложенные руки и несколько секунд просто трясся от смеха. Потом поднял мокрые глаза и посмотрел на мальчика. — Ты невозможен. Ты самый безумный человек, которого я встречал. А я состою в «банде отморозков.» — Приём, — тихо отозвался Радио, и в его голосе снова прорезалась та самая тёплая искра. — Кстати, ваш ход. Или я снова путаю очерёдность? — Нет уж. Я только что стрелял. Теперь ты. — Лёва кивнул на револьвер перед мальчиком. — И если ты сейчас вытащишь из пиджака что-нибудь ещё, клянусь, я засуну туда твою трость. Вместе с лопаткой. — Трость — в пиджак? Это вызов. Ведущий принимает. — Радио взял револьвер и прокрутил барабан. — Но не сейчас. Сейчас — эфир. Щёлк.