Откровения

      Дверь в кабинет… или её остатки, вспомним что её прострелили в районе замка, распахнулась. В помещение зашёл седобородый человек, лицо его было сурово, а тело крепко сложено. Единственное, что не вписывалось в его очертания — глаза, слишком спокойные, слишком «добрые». Словно Лёва постарел, и не растерял свой нрав добродушного актёра. — Чтож ты, Лев, орёшь на всё здание? — спросил он глубоким голосом, попутно оглядывая помещение. На его глазах застыла картина маслом: пацан лет шестнадцати с простреленной стопой, в руках которого один из пистолетов его напарника-«полководца». Сам «полководец» с простреленным коленом, обмотанным его же курткой, и тростью. Старик не растерялся — засмеялся. — Ты… ты серьёзно? Подставился под пулю пацана? — это был на удивление самый тёплый смех, который Радио когда-либо слышал. — Ой не! Кэп, не дури! — Лёва словно заново родился. — Этот пацан — самородок! Его бы к нам… оратором, но я сомневаюсь, что он пойдёт, ведь так, мелочь? — обратился он к парню. — Ведущий не должен принимать никакие либо стороны. Вещание должно быть свободным от политики!       Кэп перестал смеяться. Не резко — смех сам собой угас, оставив на морщинистом лице что-то среднее между удивлением и любопытством. Он шагнул ближе к столу, не обращая внимания на револьверы, на лужи крови, на двух девчонок в обмороке. — Вещание, значит. — Он говорил так, будто пробовал слово на вкус. — И давно ты, парень, вещаешь? — Девять лет молчания. Три часа эфира. Приём.       Кэп переглянулся с Лёвой. Лёва, всё ещё сияющий, кивнул так энергично, что чуть не свалился с трости. — Я ж говорю — самородок! Чистое радио! — Радио… — Кэп потёр подбородок. — Это тебя Лёва так назвал? — Ведущий сам выбрал имя. Радио Из Могилы. Программа «Сдохни или умри». Сегодня — экстренный выпуск.       Кэп помолчал. Потом пододвинул к себе стул — тот самый, с которого Лёва падал, — и сел напротив мальчика. — «Сдохни или умри», — повторил он задумчиво. — Не «сдохни или выживи», а именно «умри». Два исхода, но по сути — один. Лёва, ты понял, во что ты играешь? — В рулетку, — весело отозвался Лёва. — С изменениями! — Ты играешь в метафору, — поправил Кэп. — И, кажется, проигрываешь. — Он кивнул на простреленное колено. — А он, — кивок в сторону Радио, — выигрывает. Даже с дыркой в стопе. — Ведущий не выигрывает. Ведущий транслирует. Победа и поражение — рекламные вставки. Эфир — главное.       Кэп откинулся на спинку стула и вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, которая была у Лёвы, когда он впервые услышал про Радио Из Могилы. — Знаешь, парень… я много кого видел за свои годы. Террористов, священников, артистов. Но чтобы всё это в одном — впервые. — Он бросил короткий взгляд на Лёву. — Ты прав. Самородок. — Я ж говорил! — Лёва чуть не подпрыгнул на стуле и тут же застонал от боли в колене. — Ай, бля… то есть, прости, Радио, фиг! Ай, фиг! — Замена принята. Ведущий фиксирует прогресс.       Кэп перевёл взгляд с одного на другого и негромко рассмеялся — на этот раз устало, по-стариковски. — Скажи мне, пацан, ты знаешь, почему полиция до сих пор не взяла здание штурмом, помимо того, что тут почти каждый кабинет захвачен? — он уселся на учительский стол, столкнув какой-то предмет декора. Не разбился — и чёрт с ним. — Как я и говорил, вещание должно быть вне политики. Но… теории есть.       Он сделал паузу, отпил чай, аккуратно поставил кружку и… взорвался. Чуть ли не буквально. — ТЕОРИЯ НОМЕР ОДИН В НАШЕ-Е-ЕМ ЭФИРЕ! В СТУДИЮ! ВЫ ВСЕ! ДА ВСЕ! НЕ ВЫГЛЯДИТЕ КАК ОТЩЕПЕНЦЫ ИЛИ ПРОЧАЯ ЧЕЛЮДЬ! ВЫ ОРГАНИЗОВАННЫ — ЗНАЧИТ, У ВАС ВСЁ СХВАЧЕНО И ВСЁ ИДЁТ СТРОГО ПО ПЛАНУ, ДАЖЕ ЕСЛИ НЕ СЧИТАТЬ ТОГО, ЧТО НАШ ОБЩИЙ ТОВАРИЩ СЛЕГКА ОТ НЕГО ОТОШЁЛ!       Он начал дрыгаться на стуле, карандаш в пальцах ходил ходуном, как дирижёрская палочка в руках безумного маэстро. — ВТОРАЯ ТЕОРИЯ, ОСНОВАННАЯ НА НАБЛЮДЕНИИ И ИСХОДИТ ИЗ ПЕРВОЙ! ТЕРРАКТ НЕ ОДИН! ИХ МНОГО! И ПОЛИЦИИ ПРОСТО НЕ ХВАТАЕТ РЕСУРСОВ, ЧТОБЫ РАСПЫЛЯТЬСЯ НА КАЖДУЮ ШКОЛУ, КАЖДЫЙ ДЕТСКИЙ САД, КАЖДЫЙ… КАЖДЫЙ… каждый…       Он осёкся. Голос дал треск, сорвался на шипение и стих. Радио замер, тяжело дыша, и медленно опустил карандаш на стол. Пальцы чуть подрагивали. — Ведущий приносит извинения. Технические неполадки. Слишком много эфира за раз. Приём.       Кэп, всё это время сидевший на учительском столе с непроницаемым лицом, медленно перевёл взгляд с мальчика на Лёву. Лёва, в свою очередь, смотрел на Радио с таким выражением, будто только что увидел, как зажглась звезда. — Ты это слышал? — прошептал Лёва. — Он за две секунды выдал больше, чем наши аналитики за месяц. — Я слышал, — спокойно ответил Кэп. — И я бы сказал, что он прав. Кроме одного. — …чего же? — тихо, сквозь помехи, спросил Радио.       Кэп слез со стола, подошёл к парню и остановился ровно напротив. — Твоя вторая теория верна. Терактов действительно больше одного. Но ты ошибся в масштабе. — Он выдержал паузу. — Их не просто много. Они везде. Одновременно. По всей стране.       В классе повисла тишина. Даже девочки в обмороке, кажется, перестали дышать. — …приём? — едва слышно выдавил Радио. — Приём, — подтвердил Кэп. И добавил, глядя в глаза мальчика: — Ты, парень, либо гений, либо действительно радио. А радио, как известно, не врёт.       Лёва перекрестился — на этот раз без шуток. — Я ж говорил. Самородок.       Кэп кивнул, подошёл к двери и на мгновение задержался. — Я вернусь через час. Постарайтесь за это время не перестрелять друг друга окончательно. У меня на вас планы. — Ведущий не планируется, — ответил Радио. — Ведущий вещает. Но ваш эфир… принят.       Кэп хмыкнул и вышел. Остатки двери снова жалобно скрипнули.       Лёва посмотрел на Радио, потом на карандаш, потом снова на Радио. — Ты сейчас в прямом эфире предсказал сценарий федерального масштаба. С простреленной ногой. За кружкой чая. — И с карандашом, — поправил Радио. — Карандаш — тоже важно. — Ах да. Карандаш. — Лёва истерически хохотнул. — Ну, теперь у нас не просто игра. Теперь у нас — аналитическая программа. «РелигияФМ» с элементами геополитики. — Господь любит статистику, — серьёзно ответил Радио. — И чай. Чай — это причастие эфира.       Лёва поднял кружку, взвесил в руке и молча чокнулся с карандашом. — За эфир. — За частоту.       Револьвер был приставлен ко второй ноге. Радио на секунду замер, и в его стеклянных глазах мелькнуло что-то мальчишечье, давно забытое. — ЗА АЛЬЯНС! Щёлк.       Пусто.       Лёва, уже поднявший свой револьвер к руке, застыл на полпути. Сначала нахмурился. Потом моргнул. Потом до него дошло. — Погоди… ты сейчас… это… «За Альянс»? Как в той старой игре? С орками и людьми? — Приём, — подтвердил Радио с едва заметным намёком на улыбку. — Ведущий с детства за Альянс.       Лёва секунду смотрел на него молча — и вдруг расхохотался. Так громко и заливисто, что девчонки в обмороке чуть не очнулись. — Ты… ты сейчас, с простреленной ногой, посреди игры в русскую рулетку, в захваченной школе, после проповеди о Господе и прогноза о федеральном теракте, — ты кричишь «ЗА АЛЬЯНС»?! — А что? Ведущий — за честный эфир. Альянс — за честь и синие тона. Всё логично. — Ну всё, — Лёва поднял револьвер к руке и покачал головой. — За Орду! Щёлк. Пусто.       Они посмотрели друг на друга. Два щелчка. Две пустоты. Два идиота. — Значит, ничья, — выдохнул Лёва. — Альянс и Орда. В одном классе. — Бывало и хуже, — философски заметил Радио. — Могли бы быть за разные сервера.       Лёва уронил голову на руки и смеялся до тех пор, пока слёзы не потекли по щекам. И на этот раз это были слёзы не от боли, не от страха, не от пороха. А от того самого тепла, которого не было в его жизни так давно, что он забыл, как оно ощущается. — Радио, — сказал он, не поднимая головы. — Я с тобой точно с ума сойду. — Приём. Но это не страшно. В эфире сумасшествие — норма.       Лёва поднял голову, вытер глаза и, не переставая улыбаться, поднял кружку. — Тогда за эфир. За частоту. И за идиотов, которые в него попали. — За Альянс, — тихо добавил Радио. — И за Орду. Сегодня — перемирие.

      Где-то далеко, за пыльными окнами, за декабрьским полднем, завыли сирены.