Откровения

Бедная дверь вновь была потревожена. — Знаете, я решил не томить вас, Лёва, Радио. — Кэп зашёл в кабинет как к себе домой. — О, вижу, вы только что обменялись выстрелами? Новых дырок не вижу, славно.       Он уселся на стол. Опять! Опять скинув какой-то объект декора! За что?! — Фиксирую второй объект за второе пришествие. Вы решили объявить войну школьному реквизиту? — Привыкнешь, — прошептал Лёва, отводя голову в сторону Радио и перекрывая рот ладошкой. — Кэп похож на кота. Всё, что на краю, рано или поздно упадёт. — Зафиксировано. Кэп — кот. Школьный декор — расходный материал. Продолжайте, товарищ.       Кэп, не обращая внимания на их перешёптывания, оглядел кабинет, кивнул каким-то своим мыслям и ответил Лёве: — Наша маленькая революция набирает обороты. Как оказалось, они на многом сэкономили и теперь расплачиваются за это втридорога. Наши агитаторы работают на славу. А сам Слава дрожит уже четвёртый час от вдохновения и клепает речи.       Лёва поперхнулся чаем. — Славка? Тот самый, что боялся в микрофон говорить? Он речи клепает? Четвёртый час?! — В голосе, в отличие от нашего Радио, он не мастак, — кивнул Кэп, попутно смахивая с края стола очередную мелочь, которую даже не заметил. — Ручка и листок образовали с ним синергию побольше, чем интроверт и экстраверт, высокий и низкий. Слава думает на бумаге. А когда думает на бумаге — не может остановиться. — Значит, Слава — не оратор, — медленно, с треском, произнёс Радио. — Он — автор. Писатель речей. Это другой формат. Но тоже эфир. Только тихий. — Именно, — подтвердил Кэп. — Его речи не слышат. Их читают. И от этого, кажется, эффект только сильнее. Люди вчитываются. Думают. А потом уже не могут сделать вид, что не прочитали.       Лёва медленно кивнул. Потом усмехнулся и поднял кружку. — Ну вот. У нас теперь три ораторских стиля. Радио — голос и треск. Я — громкость и мат. Слава — тишина и текст. Прямо поэтический кружок имени вооружённого восстания.       Кэп устало вздохнул и поднялся. — Ладно. Я вернусь через час. И если узнаю, что вы тут ещё кого-то подключили к эфиру без моего ведома — будете объяснять Славе лично. А он теперь Спикер. У него бумаги много. И времени.       Он вышел, напоследок зацепив плечом остатки дверного косяка и уронив ещё что-то с учительского стола. — Третий предмет, — прокомментировал Радио. — Война с реквизитом идёт успешно. Кот-Кэп побеждает. — Продолжаем? — сказал Лёва, делая очередной… Щёлк.       Даже ведь договорить не дал! — Не вижу причин останавливаться, товарищ. — Револьвер был направлен во вторую стопу. Щёлк. — Я не удивлён, вот честно, просто ноль удивления и сто понимания, — проговорил Лёва, скрестив руки. — О, кстати, Радио, эфир желает узнать: почему мы начали маленькую революцию? — Отличный вопрос от слушателя Лёвы! — оживился Радио, и голос его снова зашуршал, настраиваясь на дикторскую волну. — И ведущий, пожалуй, даст на него ответ. Но сначала — маленькая предыстория, в понимании ведущего, конечно же!       Он отложил револьвер на стол, взял кружку с остывшим чаем, сделал глоток и заговорил — не быстро, но с той особой интонацией, которая бывает у ночных радиоэссе: — Видите ли, дорогие слушатели, маленькие революции не начинаются с большого взрыва. Они начинаются с тишины. С того момента, когда кто-то понимает: его не слышат. И не слышат не потому, что он говорит тихо. А потому, что никто не включает приёмник.       Лёва, слушавший с кружкой в руке, медленно кивнул. — Эта школа, — продолжил Радио, обводя карандашом класс, — она полна таких голосов. Дети, которых не замечают. Учителя, которых не уважают. Система, которая экономит на всём, кроме отчётов. И когда пришли вы, товарищ Лёва, со своими «великолепными друзьями», вы думали, что захватываете здание. А на самом деле вы просто… включили рубильник. — Рубильник? — переспросил Лёва. — Да. Вы дали людям повод. Спикер Слава начал писать. Я начал говорить. И вдруг оказалось, что эфир уже забит голосами, которые просто ждали, когда им дадут частоту. Ваша революция — Ключ. — Отчасти ты прав, Радио. Мы недовольны нынешними властями, всеми их примочками, как бы сказало старшее поколение — Сталина на них нет, а кладбища для коррупционеров — пусты. Как же повлиять на систему, если не через её будущее, не через детей? — Он приложил руку ко лбу и слегка застонал. — Дети — будущее, а мы… мы его просрали. — Мало кто ими доволен, — медленно, с нарастающим треском, произнёс Радио. — Хоть радио и должно быть вне политики, но есть же политические волны? И не все из них, — он ухмыльнулся, и кончик карандаша дёрнулся в пальцах, — пропагандистские. Есть ещё и оппозиционные.       Он замолчал на секунду, будто настраивая внутренний приёмник. Потом заговорил снова, но теперь его голос звучал иначе — не дикторски, а почти исповедально, хотя рта он по-прежнему не открывал: — Хотя ведущий пытается смотреть на мир без призмы идеальности. Розовые очки…       Он вздрогнул. Не наигранно, а по-настоящему — плечи дёрнулись, пальцы сжали карандаш так, что побелели костяшки. — …крошатся на очень мелкие и острые кусочки прямо в глазах.       Лёва замер. Шутливое настроение, только что витавшее над столом, испарилось. Он смотрел на мальчика — на его застывшее лицо, на пальцы, сжимающие карандаш, на глаза, которые снова стали стеклянными, но теперь в них отражалось что-то совсем не эфирное. Что-то очень земное. Очень больное. — Это ты сейчас… — начал Лёва и осёкся. Он не знал, как спросить. — О колокольне, — тихо ответил Радио. — И да, и нет. Розовые очки разбиваются не только когда падаешь с сорока метров. Они разбиваются каждый раз, когда ты веришь… веришь в человека. Ведущий разделяет понятия «люди» и «человек». Ведущий верил друзьям, верил «человекам», а они… — …скидывают тебя с колокольни.       Тишина. Даже сирены за окном, кажется, стихли. — Поэтому ведущий не врёт, — продолжил он уже спокойнее, возвращаясь в свой обычный регистр, но с лёгкой хрипотцой. — Лишь в конце исход один: коль веришь ты другим… в самый трудный час тебя извергнут с вершин. Пусть на первый взгляд ты весь разбит и окружён лишь тьмой… пока мир кружит… НЕ ОКОНЧЕН МОЙ БОЙ.       Лёва медленно кивнул. Потом поднял револьвер и, глядя прямо в глаза Радио, сказал: — Знаешь, я тут подумал. Ты говоришь «люди» и «человек» — будто это разное. И я, кажется, понял. Люди — это масса. Толпа. Статисты. Те, кто проходит мимо. А человек — тот, кто останавливается, вникает в дело, неудержим… помогает людям, не прося ничего взамен. — Именно, — подтвердил Радио, и в его голосе снова зашуршало. — И сегодня, товарищ Лёва, вы доказали: вы — человек. Не просто слушатель. Не просто командир. Че-ло-век. — Ну, — Лёва усмехнулся, потирая колено, — до этого дня я в этом не был уверен. А теперь… — Обратной дороги нет, — эхом повторил Радио. — Но есть эфир. И пока он идёт — бой не окончен.       Лёва взвесил револьвер в руке, потом вдруг опустил его на стол и посмотрел на мальчика долгим, изучающим взглядом. — Ты это… прости, что перебиваю твой поэтический момент, но… ты сейчас стихами говорил? «Извергнут с вершин», «пока мир кружит»? Это что, из твоих старых записей? — Из старых, — признался Радио, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на смущение. — Написано после падения. Тот самый карандаш, кстати. Он тогда был острее. — То есть ты не только радио, но ещё и поэт? — Лёва всплеснул руками. — У тебя там, в пиджаке, случайно, томик Цветаевой не завалялся? Рядом с лопаткой? — Цветаевой нет, — серьёзно ответил Радио. — Только Бродский. Но он в другом пиджаке. Дома.       Лёва уронил голову на руки и затрясся от смеха. — Боже, Радио… с тобой невозможно. Ты только что выдал философскую исповедь, прочитал стихи собственного сочинения, а теперь говоришь мне про Бродского в другом пиджаке. Я не знаю, молиться на тебя или сдать в музей. — Ведущий предпочитает эфир. Музей — это тишина. А тишина у нас бывает только в рекламных паузах. — Ну да, ну да, — Лёва вытер глаза, всё ещё улыбаясь, и снова взялся за револьвер. — Тогда не будем затягивать паузу. Мой ход? Щёлк. — Насчёт сочинения, — Радио слегка ухмыльнулся, и кончик карандаша снова дёрнулся в пальцах, — эфир не всегда разговор. Ранее, в нём бывали и песни собственного сочинения. Не многим уж они нравились за счёт истинного лица Ведущего. Даже щас, товарищ, Ведущий не полноценен. Ведущий лишь часть нас, актёров, внутри этого тела.       Лёва, уже поднявший револьвер, снова опустил его на стол. — Погоди-погоди. «Актёров»? Внутри тела? Ты сейчас хочешь сказать, что ты там не один? Двуликий? — Дву? Хах! Вздор и чепуха, нас минимум шестеро! — он шибанул левым кулаком по столу, по нему прошла дрожь. — Ведущий — второй по старшинству. Первого — никто. И. Никогда. Больше. Не. Увидит. Он претерпел слишком много, слишком сильно доверял ЛЮДЯМ. — Я играю с шизоидом, спасибо за шанс, Господь. — Ведущий не обижается на правду. Думаю, ты хочешь знать все наши роли? — Он сложил руки домиком. Место, что попалось под удар Радио — открылось, была видна маленькая трещина. — Да — всё, что сказал Лёва, увидев ущерб от обычного удара.