Откровения

— Ведущий не обижается на правду. Думаю, ты хочешь знать все наши роли? — Радио сложил руки домиком, словно в молитве, и на секунду задержал их в этом положении, будто проверяя, правильно ли выглядит жест. Потом резко ударил по столу — не сильно, скорее от раздражения, чем от злости. Стол отозвался глухим треском, по лакированной поверхности медленно пошла тонкая линия, будто дерево просто решило напомнить, что оно вообще-то живое. Лёва не дёрнулся. Только посмотрел сначала на трещину, потом на Радио, и спокойно ответил: — Да. Радио не сразу понял, что именно произошло — он ещё секунду держал взгляд на столе, словно ожидал, что тот «откатится назад» или соберётся обратно. Левая рука у него слегка дрогнула, он это заметил и тут же спрятал её под стол, как будто это было лишним движением. — Ведущий… — начал он уже привычным тоном, но сбился почти сразу, потому что слово не продолжалось дальше так, как обычно. Он провёл пальцем по трещине, не нажимая, скорее проверяя факт её существования. — Ведущий не должен ломать реквизит, — сказал он уже ровнее, но без уверенности. — Даже если реквизит ведёт себя… неправильно. Последнее слово прозвучало чуть тише, чем остальное, и он сам на него как будто отреагировал — мельком, почти незаметно. Руку он убрал полностью и опёрся локтем о край стола, стараясь вернуть себе обычную позу. — Это… техническая ошибка передачи, — добавил он, уже как будто для закрепления смысла. — Такое бывает, если эфир перегружен. Лёва усмехнулся краем рта, не отрывая взгляда от него. — Ты сейчас злишься. Радио посмотрел на него чуть дольше, чем нужно для обычного ответа. — Ведущий не злится, — сказал он автоматически, но потом добавил уже менее уверенно: — просто иногда сигнал… выходит из-под контроля. Генетика такая. Он откинулся на спинку стула, как будто возвращая себе дистанцию. — Продолжаем эфир. Щёлк. — Мне кажется надо забрать у тебя ствол — он потянул руку к мальчику — дай его сюда. Ты не в состоянии. — Это. Была. Секундная. Слабость. — отрезал Радио, зашипев и заскрипев с усиленной мощностью. — Это больше не повторится. Он хотел отодвинуться вместе со стулом — отодвинуться от Лёвы, от его протянутой руки, от собственной дрожи. В попытках отступить с помощью стула, он задел ногой ножку. Радио лишь дёрнулся, больно ударившись простреленной стопой об пол. Из горла вырвался не шипение — влажный, короткий хрип, который он тут же зажал зубами. Не успел. Лёва услышал. Лёва не убрал руку. Она замерла в полуметре от револьвера. — Ты сейчас даже стул не можешь передвинуть, — сказал он негромко, без привычной насмешки. — А хочешь дальше играть. Дай сюда. — Нет. — Голос Радио сорвался на треск, потом на какой-то ультразвук, которого не бывает у человеческой гортани. Мальчик сам поморщился от этого звука, дёрнул головой и отвернулся к стене. Будто ему стало стыдно. Будто его собственное тело предало его на глазах у единственного слушателя. Лёва выждал несколько секунд. Потом убрал руку — не потому, что сдался. Просто понял: сейчас любое давление заставит Радио цепляться за роль ещё отчаяннее. — Ладно, — сказал он. — Не давай. Но я сяду рядом. Без вариантов. Он взял свой стул, обогнул стол и поставил его слева от Радио — с той стороны, где у мальчика не была прострелена нога. Сел. Близко. Так, что его колено почти касалось бедра Радио, а плечо нависало над плечом. Радио не повернулся. Смотрел в стену, где висела забытая кем-то репродукция Айвазовского — Девятый вал, который никто не замечал три года. — Что ты делаешь? — спросил он тихо. Без частоты. Без треска. Почему-то это испугало Лёву больше, чем любой шипящий монолог. — Сижу, — ответил Лёва. — Ты же в эфире. Слушатель имеет право на комфорт. Или у вас там другие правила? — Нет правил, — сказал Радио. Пауза. — Правила придумал ведущий. Он попробовал улыбнуться — мелькнуло что-то в углу губ, — но улыбка не сложилась. Вместо неё челюсть издала короткий сухой щелчок, не такой, как раньше. Не артистичный. Болезненный. Словно что-то внутри заскрежетало и не встало на место. Лёва услышал этот щелчок. Совсем другой. — Челюсть? — спросил он. — Настраивается, — ответил Радио, но сам не поверил в это слово. Потрогал пальцами подбородок, нашёл точку у виска, нажал. Ладонь дрожала. Частота сбилась окончательно. Он закрыл глаза. Посидел так несколько секунд. Потом медленно, очень осторожно открыл рот — и закрыл. Снова открыл. На третий раз челюсть издала уже знакомый треск, но слабее, будто динамик, у которого сели батарейки. — Слышите? — спросил он. — Частота… есть. Не ушла. — Слышу, — соврал Лёва. Он слышал только усталость и сухой хруст больного сустава. Радио кивнул сам себе, поднял револьвер. Рука всё ещё дрожала, но он положил вторую поверх, сжал, удерживая. Приставил дуло к своему бедру — к тому месту, куда уже стрелял раньше. Выше, на пару сантиметров. Шрам останется. — Продолжаем эфир, — объявил он. И нажал на курок. Щёлк. Пусто. Лёва выдохнул. Не от облегчения — оттого, что этот щелчок прозвучал как-то жалко. Не как выстрел, не как игра. Как попытка доказать самому себе, что ты ещё держишься. — Твой ход, — сказал Радио и откинулся на спинку. Глаза его снова стали стеклянными. Лёва не взял свой револьвер. Посмотрел на мальчика. На его простреленную ногу, на лужу крови под стулом, на дрожащие пальцы, которыми он всё ещё сжимал чужой ствол. — Радио, — позвал он тихо. — Ты сейчас выстрелил в себя. И даже не шипел. Совсем. Мальчик моргнул. — Приём? — Нет, не «приём». — Лёва наклонился ближе, заглянул в глаза. — Боли больше нет? Или ты научился отключать её вместе с голосом? Радио хотел ответить — и не смог. Потому что в этот момент боль всё-таки пришла. Не волной — ударом. Коротким, острым, как удар током, от бедра до затылка. Он сжал зубы, но челюсть уже не слушалась — мышцы свело, и из горла вырвался не шип, а почти детский всхлип. — Ах ты ж, — выдохнул Лёва. И, не спрашивая больше разрешения, аккуратно вынул револьвер из пальцев Радио. Положил на стол. Далеко. — Не надо, — прошептал мальчик, но это не было приказом. Это была просьба. Которую он не умел произносить иначе. Радио молчал. Грудная клетка ходила ходуном, по щеке скатилась капля пота — или слезы, в полумраке декабрьского дня было не разобрать. — Тынепонимаешь, — сказал он вдруг обычным, школьным, тихим голосом. Тем, которым шептал в начале, когда никто не слышал. — Если я сейчас остановлюсь… я опять исчезну. Меня не будет. Не только Радио. А меня. Лёва невольно сжал свои руки, костяшки побелели. — Что ты имеешь в виду? Радио опустил взгляд на свои дрожащие пальцы. Помолчал. Потом заговорил — медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубокого колодца: — Ты сам как думаешь? Девять лет гнетущей тишины. Полной. Абсолютной. Впервые за эти годы… Голос воскрес. Сознание отвыкло от внимания. От похвалы. От того, что на тебя вообще смотрят. — В горле снова начали появляться знакомые помехи, но теперь они звучали иначе — не театрально, а надломленно. — Мы… стали серой массой. На годы. Просто фоном. А сегодня… выбились в эту «популярность». И если эфир закончится… если всё вернётся к тому, что было… Он резко вдохнул, челюсть щёлкнула — уже не как радиоприёмник, а как старый, больной механизм. — …то меня снова выключат. И в этот раз, возможно, уже навсегда. Лёва смотрел на него молча. Впервые за весь день в глазах мужчины не было ни азарта, ни чертиков — только тяжёлое, почти болезненное понимание. — «Мы»? — тихо переспросил он. Радио слабо усмехнулся. Усмешка вышла кривой и очень усталой. — Нас больше одного. Ведущий — это просто… самый громкий. Тот, кто взял микрофон сегодня. Остальные… они тоже здесь. Просто молчали дольше. И им очень не хочется обратно в тишину. Тишина повисла тяжёлая, почти осязаемая. Только капли крови продолжали тихо шлёпать по полу — метроном сломанного эфира. Лёва не знал, что сказать. Всё, что приходило в голову, казалось слишком мелким для такого признания. И тогда мальчик резко выпрямился. Вдохнул — глубоко, через нос, как перед прыжком в холодную воду. Плечи напряглись. Пальцы сжались в кулаки. — Пауза откровений завершена, — объявил он. Голос вернулся. Не совсем такой, как раньше — чуть надтреснутый, с лёгкой хрипотцой, — но уже с привычным треском помех. Как старый приёмник, который только что хорошенько встряхнули. — Радио перезагружено. Заводские настройки установлены. Добро пожаловать обратно в эфир, уважаемые… — он запнулся на долю секунды, — …слушатели. Радио потянулся за револьвером, который Лёва отложил. Рука всё ещё дрожала, но он заставил её слушаться. Взял оружие, крутанул барабан одним резким движением и посмотрел на Лёву уже почти прежним стеклянным взглядом. — Товарищ, ваш ход был пропущен по техническим причинам. Приношу извинения за незапланированную трансляцию личных частот. Такое бывает, когда сигнал… перегружен. Он говорил быстрее обычного, будто боялся, что если замедлится — снова провалится в тишину. Лёва смотрел на него долго. Потом тихо спросил: — Ты серьёзно думаешь, что можешь просто взять и вернуться? Радио не ответил сразу. Вместо этого приставил дуло к своей второй ноге, ровно в то же место где на другой ноге прострелено. Щёлк. — Ведущий думает, — ответил он, слегка задыхаясь, — что если не вернуться… то можно и не вставать больше. А я… мы… ещё не закончили эфир. Он повернул голову к Лёве. В глазах снова плясали черти, но теперь сквозь них проглядывало что-то новое — отчаянное, почти умоляющее. — Не выключай нас, Лёва. Пожалуйста. Последние два слова он произнёс почти без треска. Совсем тихо. Как обычный мальчишка. А потом, будто испугавшись собственной просьбы, резко добавил уже полным дикторским голосом: — Продолжаем игру! Частота требует жертв, товарищ. Ваш ход.