Откровения

      Кулак хлестнул по торсу мальчика — коротко, хлёстко, без замаха. Правая рука, лёгкая, не то что левая, сама дёрнулась на звук собственного голоса и врезалась в рёбра раньше, чем слово успело отзвенеть. — Ауч! — зашипел он, потирая ушибленное место. — Видимо, я слишком заигрался, и мой коллега по цеху решил взять всё в свои руки. Ещё и уровень цензуры снизил! Больно, чёрт возьми!       Диктор возмущался, потирая бок, а Лёва всё ещё приходил в себя — точнее, даже не пытался. Он сполз со стула на пол и теперь колотил кулаком по доскам, захлёбываясь смехом. Простреленное колено прострелило болью — он даже не заметил. — Боже… я надеюсь, это никогда не закончится… — проговорил он, всё ещё смеясь. — Пацан… только ты способен… — удар кулаком по полу, — …на такое. — Ещё удар. — Двадцати с лишним человекам открыться… — удар, — …что у тебя хрен-знает-сколько личностей… — удар, — …и ещё рассмешить этим самым… Боже.       Он замер, переводя дыхание. Грудь ходила ходуном — то ли от смеха, то ли от того, что воздух в лёгких кончился одновременно с нервами.       Кхм.       В дверном проёме стоял Кэп. Выражение лица — непроницаемое, как у кота, который застал хозяев за чем-то постыдным и теперь размышляет, стоит ли это комментировать. Он шагнул к столу, машинально замахивая руку для очередного сброса — там как раз сиротливо стояла каменная фигурка чёрного кота. Радио оказался быстрее: ладонь метнулась вперёд и накрыла статуэтку. — Ведущий успел! Ведущий молодец!       Не успел он договорить, как стакан с канцелярией — тот самый, что чудом пережил два предыдущих захода Кэпа, — со звоном встретился с полом. Карандаши раскатились в разные стороны. Один подкатился к ноге Лёвы и замер.       Повисло молчание — секунды на три, не больше. За спиной Радио, казалось, материализовалось сиреневое облачко стыда и несколько вертикальных палочек — то ли помехи, то ли полный обвал самооценки. — Забудьте, что я сказал. Ведущий не молодец. Ведущий дебил. Тут уже не выдержал сам старик. Он, конечно, не сполз по стене, как Лёва, но опёрся о неё плечом, скрестив руки на груди. Губы его под усами дёргались — он явно пытался удержать лицо, но смех всё равно прорывался короткими, похожими на кашель выдохами. — Ведущий… дебил… — повторил он, пробуя слова на вкус, и мотнул головой. — Лёва, ты был прав. С этим пацаном не соскучишься. Лёва с пола только рукой махнул — мол, а я о чём. Отсмеявшись, Кэп выпрямился, отлепился от стены и уже привычным жестом поправил воротник. — Ладно. Пока вы тут спектакли ставили, у нас новости. Во-первых, Серый всё-таки рвёт и мечет — ждёт тебя в триста девятом. Во-вторых… — он бросил короткий взгляд в сторону класса. Только сейчас, кажется, он заметил, что ученики уже не жмутся в углу в позах эмбрионов, а сидят молча и смотрят на них. Смотрят по-разному: кто-то с ужасом, кто-то с надеждой, кто-то — как на сумасшедших, от которых зависит их жизнь. Две девчонки пришли в себя и тихо перешёптывались. Учительница, бледная до синевы, прижимала к себе чью-то дрожащую руку и, кажется, молилась — то ли Богу, то ли Набожному внутри мальчика, то ли им обоим одновременно. Один из старшеклассников, лохматый парень, видно, что с вечно двойкой по русскому, топтался у окна и косился на часы, будто прикидывал, сколько ещё продержится без сигареты. — …во-вторых, — продолжил Кэп, — у людей есть потребности. Ты, — он кивнул Лёве, — с простреленным коленом. Он, — кивок в сторону мальчика, — с дырой в стопе и неизвестно чем ещё в голове. И ещё двадцать пять человек, которым вообще-то нужно есть, пить и… м-м… посещать удобства. Мы не для того захватывали школу, чтобы угробить заложников раньше времени. Я распорядился — через коридор провели воду и сухпайки. Но решать, кого выпускать в туалет и как это делать без побегов, придётся тебе. Ты тут командир — Твой класс. Лёва медленно поднялся с пола, опираясь на трость. Колено ныло, но уже терпимо. Он обвёл взглядом класс — и впервые за несколько часов увидел не статистов, а людей. Уставших, грязных, перепуганных людей. Девчонка со светлыми косичками тихо плакала в плечо подруги. Парень со шрамом на подбородке смотрел на Радио с каким-то странным, почти благоговейным выражением — видимо, узнал в нём того самого тихоню со второй парты и теперь не мог сопоставить. — Ясно, — выдохнул Лёва. — Значит, перерыв на бытовуху. А потом — Серый. Хотя, не, Серый идёт к черту. Я не променяю радио на какого-то Серого. — Ведущий рекомендует отнестись к бытовухе со всей серьёзностью! — оживился Радио, и голос его снова зашуршал, возвращаясь в эфирный регистр. — Даже герои нуждаются в гигиене. Это факт. Проверено эфиром. — Ты-то как, герой? — Кэп прищурился, глядя на его ногу. — Идти сможешь, или нести? Радио бросил короткий взгляд на свою стопу. Кровь уже не текла — запеклась коркой вокруг раны. Он осторожно, придерживаясь за стол, встал. Покачнулся, но удержался, перенеся вес на левую ногу. — Идти, — сказал он уже без дикторского тембра, тихо и как-то очень по-человечески. — Но недалеко. И, наверное, не быстро. — Значит, проводим до туалета и обратно, — резюмировал Кэп. — И заодно покажем классу, что мы не звери. Хотя бы пока. Он развернулся к двери и на секунду замер — на лице его мелькнула тень какой-то невесёлой мысли. Но он ничего не сказал, только махнул рукой: пошли. Коридор школы. Вроде бы обычное место — всегда шумное, полное топота, окриков, чьего-то смеха и вечного запаха булочек из столовой. Сейчас он пребывал в запустении. Окна, что не выходили во внутренний двор, были заклеены бумагой и сорванными со стен плакатами — что под руку попало. В самих коридорах вместо толп учеников стояли одинокие люди с ружьями, рядом с ними — коробки с провизией. Если посмотреть в окно на внутренний двор, можно было заметить четыре машины. Одну из них как раз разгружали люди. Ящики, что они таскали, были точь-в-точь такими же, как те, что стояли в коридорах. Жизнь шла. Другая, но шла. Треск. Щелчок. Хруст. Звуки родились не снаружи, а где-то в воздухе вокруг Радио, будто кто-то крутил ручку старого приёмника, перескакивая с волны на волну. Лёва и Кэп обернулись одновременно. Мальчик замер на полушаге. Глаза его, только что спокойные и ясные, на мгновение остекленели — знакомое стекло, частота. Потом зрачки дрогнули, ушли в сторону, вернулись. Плечи едва заметно дёрнулись: одно вверх, другое вниз, как будто внутри кто-то перехватывал управление, подгоняя тело под себя. Карандаш в волосах качнулся. На переносице проступила белая полоска шрама — третий глаз, который то ли видел, то ли просто блестел в тусклом свете ламп. Процесс занял не больше трёх секунд. Треск стих, щелчок растворился в тишине, хруст сменился глубоким, ровным выдохом — уже не его, а того, кто встал за штурвал. Кэп смотрел, прищурившись. Усы дёрнулись. — Пацан? — позвал он осторожно, всё ещё глядя на мальчика как на сложный прибор, который только что перезагрузился. — Ты в порядке? Или ты прямо здесь и сейчас в прах рассыплешься? Если ты это сделаешь — я обижусь. Ты слишком молод. — Всё в порядке. Просто Ведущий не смыслит в том, что нужно телу для функционирования. — Заметив взгляд старика, мальчик закатил глаза. — Скажи мне, старче, — выплюнул он, — как ты думаешь, у этого человека всё в порядке с головой? Сомневаюсь, что ты не слышал, над чем смеялся Лев. — Он покрутил рукой в воздухе. — Я видел тень под дверью, ты подслушивал. Так вот. Мне на вас плевать. Я слежу за этим телом не ради кого-то из вас — просто если оно сдохнет, я сдохну вместе с ним. Чистый эгоизм. — Он хмыкнул. — Так что дай мне просто сделать своё дело и получи и распиши своего любимого Ведущего обратно. Ладно? Не дожидаясь ответа, он закрыл дверь в туалетную комнату — не в кабинку, а всю целиком — прямо перед носом Кэпа. Кэп… мягко говоря — охерел. Он так и застыл с приоткрытым ртом, глядя на обшарпанную дверь, за которой только что скрылся пацан с простреленной ногой и шестью голосами в голове. Усы дёрнулись. Раз. Другой. Третий. — ЛЕ-Е-ЕВ — закричал он в коридор. — А?! ЧЕ ОРЁШЬ?! — крикнул мужчина в ответ, высоваваясь из кабинета, начиная ковылять с помощью трости к старику. — Я, блядь, не понял, — медленно, по слогам, произнёс Кэп, разворачиваясь к нему всем корпусом. — Мой любимый заложник только что отрастил яйца размером с эту школу и захлопнул дверь перед моим носом. Перед моим, Лёва. Я… — старик ткнул пальцем в дверь, — …просто взял и закрылся. В туалете. Сказал, что ему плевать на нас. Что он тут из чистого эгоизма. — Ну да, — кивнул Лёва. — Это Ник. Четвёртый. Он такой. — «Он такой», — передразнил Кэп, и в голосе его забулькала смесь возмущения, уважения и какого-то совершенно детского негодования. — Да я таких «таких» за тридцать лет ни разу не встречал! Меня! Дверью! В туалете! — Он всплеснул руками и, кажется, только сейчас заметил, что всё ещё сжимает в кулаке ту самую каменную фигурку кота, которую чудом не смахнул со стола. — Я ему жизнь спасаю, а он мне — «получи и распиши». — Кэп, — Лёва отлепился от стены и похромал к нему. — Ты сейчас на кого похож? На деда, которому внук дерзить начал. Расслабься. Он тебя не уважает — он вообще никого не уважает. Кроме, может, Первого, который спит. Но он работу делает. И если бы не он — пацан бы уже давно сдох. Так что… Он хлопнул Кэпа по плечу и, не удержавшись, хохотнул. — Добро пожаловать в мир Радио Из Могилы. Здесь тебя будут посылать, игнорировать, удивлять и спасать — иногда одновременно. Привыкай. Кэп помолчал. Потом медленно, очень медленно выдохнул и сунул фигурку кота в карман. — Ладно, — сказал он глухо. — Но когда он выйдет… когда он выйдет, я с ним поговорю. По-стариковски. Серьёзно. — Ага, — ухмыльнулся Лёва, — конечно. Поговоришь. А он тебе скажет, что ты опять что-нибудь уронишь, и ты опять будешь смеяться у стены. Кэп открыл рот, закрыл. Возразить было нечего…Послышался звук уходящей воды. А через пару минут — звук столкновения воды и керамики. Ещё через минуту — снова вода. Потом тишина. Кэп и Лёва переглянулись. Лёва пожал плечами, опираясь на трость. Кэп на всякий случай проверил, на месте ли фигурка кота в кармане. Дверь открылась. Навстречу им вышел пацан — и это был совсем не тот мальчик, что скрылся за дверью пару минут назад. Лицо, ещё недавно цвета школьного мела, теперь обрело почти человеческий оттенок — не бледный, не розовый, а просто живой. Волосы, мокрые на концах, были приправлены руками назад, открывая лоб и тот самый шрам на переносице, который теперь, без слоя пыли и пота, выглядел старше своего носителя. Ресницы слиплись от воды, брови потемнели, а на скулах, кажется, даже проступил слабый румянец — то ли от холодной воды, то ли от того, что Ник, четвёртый, всё-таки знал своё дело. Но самое интересное открылось, когда мальчик шагнул вперёд. Стопа была перебинтована — конечно, не бинтами, а бумажными полотенцами, теми самыми, что висят в школьных туалетах вечно пустыми диспенсерами. Кто-то — видимо, сам Ник, — размотал их, сложил в несколько слоёв и туго обернул вокруг раны, прихватив края чем-то похожим на скотч. Вся конструкция держалась на честном слове и уже пропиталась чем-то розоватым. Рядом с повязкой, на незадетой коже, виднелись следы подсохшей пены, и мальчик, бросив короткий недовольный взгляд на свою же ногу, едва слышно прошипел: — Антисептик. Разбавленный. В этой школе экономили на всём ещё до нас. Щиплет так, будто не мыло, а святая вода с перцем. Он замолчал и обвёл взглядом обоих — Кэпа с его всё ещё поджатыми усами и Лёву с тростью наперевес. В этом взгляде уже не было ни циничной колкости, ни усталой материнской заботы. Что-то среднее. Передышка. — Ведущий вернётся через минуту, — сказал он ровно. — Тело в относительном порядке. Можете не благодарить. И да - он посмотрел на Леву - Покорми его уже, ради всего святого. — А мы и не собирались, — буркнул Кэп, но усы его дрогнули — то ли от обиды, то ли от удовольствия, что пацан хотя бы не хамит. Лёва хмыкнул, отлепился от стены и, постукивая тростью, сделал шаг к мальчику. — Ну что, свеженький? Может, ещё и уроки за тебя сделать? Радио — а это снова был он, по тому, как уголок губ дрогнул в знакомой полуулыбке, — склонил голову набок. — Ведущий не делает уроки. Ведущий их транслирует. С небольшими правками.