Откровения

Мальчик оглянулся, едва переступив порог туалетной комнаты. Коридор, до этого просто место между классом и нужником, вдруг предстал перед ним во всей красе — мигающие лампы, коробки с провизией, одинокие бойцы у стен. — О! — воскликнул он, приставляя ладони к щекам в жесте то ли театрального ужаса, то ли детского восторга. — Смена локации! Как волнительно! Ведущий будет честен — та неблагодарная публика немного наскучила. Кэп, всё ещё стоявший у двери со скрещенными руками, медленно перевёл взгляд с мальчика на Лёву. Лёва только плечами пожал: мол, привыкай. — Коридор! — продолжал Радио, и голос его зашуршал, возвращаясь в эфирный регистр после долгого перерыва. — Просторное помещение с улучшенной акустикой! Гулкое эхо, минимум мягких поверхностей, отличная проходимость. Идеальная локация для выездной студии! Смотрите, товарищи, — даже реквизит подготовлен! Он указал на коробки с сухпайками, на одинокого бойца с ружьём, который с недоумением уставился на пацана с мокрыми волосами и бумажной повязкой на ноге. — Чё он несёт? — спросил боец у Кэпа. — Не обращай внимания, — ответил Кэп устало. — Это Радио. Он… ведёт эфир. — Ваш покорный слуга рад приветствовать новых слушателей! — Радио слегка поклонился, придерживаясь за стену, чтобы не упасть. — Программа «Сдохни или умри» расширяет географию вещания. Сегодня — прямой эфир из коридора. Завтра — кто знает? Может, спортзал. Может, крыша. Может… — Может, заткнёшься на минуту? — беззлобно бросил Лёва. — У нас бытовуха, забыл? — Ведущий помнит, — отозвался Радио, и помехи в голосе стали тише. — Но ведущий также помнит, что даже в бытовухе есть место искусству. Искусство — это… — Это когда ты молча идёшь в класс, — перебил Кэп. — Впереди двадцать пять заложников, которых надо кормить. Давай без эфира. Хотя бы до двери. Радио вздохнул, но спорить не стал. Только карандаш в волосах качнулся, когда он, прихрамывая, двинулся вдоль коридора обратно к классу. Лёва поплёлся рядом, постукивая тростью. Заходя в класс, Кэп обернулся к бойцу в коридоре и коротко мотнул головой — заноси. Тот понял без слов: подхватил ближайшую коробку и шагнул следом. — Слушаем все! — Голос Кэпа ударил под потолок, отразился от досок и стёкол, заставив вздрогнуть даже тех, кто, кажется, успел задремать. Это был не рык — скорее, голос старого майора, который привык, что его слушаются не из страха, а потому что так надо. — Здесь ваша жратва на ближайшее время. Спать, срать, и прочее — по расписанию. Сейчас разбивайтесь в группы по три человека и готовьтесь к походу в санузел. Если среди вас есть те, кому нужен индивидуальный уход по каким-либо медицинским причинам — поднимите руку. Мы не монстры. Мы обычные злодеи для системы. Класс зашевелился. Сначала неуверенно, потом всё более осмысленно: ученики переглядывались, помогали друг другу подняться с пола, кто-то уже прикидывал, с кем идти в одной тройке. Учительница, всё ещё бледная, но уже не синяя, осторожно подняла руку — не за себя, за девочку со светлыми косичками, которая так и не перестала плакать. Радио, успевший доковылять до своего стула, молча наблюдал. Карандаш в волосах дёрнулся, когда он склонил голову набок, разглядывая одноклассников с новым, почти исследовательским интересом. — Рекламная пауза затянулась, — пробормотал он себе под нос, но в эфир лезть не стал. Вместо этого он осторожно вытянул раненую ногу, поморщился и откинул голову назад, считая точки на потолке. Точки не кончались. Он насчитал тридцать семь и сбился. Потом ещё двадцать и снова сбился. Ресницы слипались.       Мальчишка привык спать днём. Так сложилось давно, и не имело значения — школа, выходной, захват заложников. В три часа дня тело само просилось в горизонталь, отключало внутренний шум и требовало тишины. Сейчас было начало четвёртого — он и так пересидел почти на час.       Он слышал, как Кэп командует классом, как шуршат коробки с сухпайками, как ученики разбиваются на группы. Слышал всё — но звуки доносились будто сквозь вату, сквозь толщу воды, сквозь ту самую частоту, которую он сам же и настроил.       «Любимый заложник». Кэп сказал это в коридоре — не ему, Лёве. Но он услышал. Значит, ему дадут спать вне расписания. В этом не было ни торжества, ни гордости — только тихое, почти животное удовлетворение от того, что можно наконец закрыть глаза и не думать.       Ресницы дрогнули в последний раз и сомкнулись. Карандаш в волосах качнулся, когда голова мальчика чуть склонилась набок. Дыхание выровнялось — не глубокое, не сильное, но ровное. Он спал, пока шум класса обтекал его стороной, как вода обтекает камень. … … … Прошло, может, полчаса. А может, и больше — время в классе текло теперь не по часам, а по событиям: вот разбили на группы, вот проводили первую тройку до санузла и обратно, вот вторую, третью; вот раздали сухпайки, вот кто-то впервые за несколько часов неуверенно хохотнул над чем-то; вот учительница наконец отпустила чужую руку и взяла себя в руки. Лёва не считал. Он сидел на краю учительского стола, вытянув больную ногу, и наблюдал. Кэп ушёл по делам, бойцы в коридоре менялись, коробки пустели. Класс постепенно превращался из зоны бедствия в нечто почти обжитое — с сухпайками на партах, с водой в кружках, с людьми, которые, кажется, начали дышать ровнее. Одноклассники, тихо переговариваясь, занимали свои места. Кто-то клевал носом, кто-то рассеянно разглядывал учебник, кто-то просто сидел и смотрел в стену — но это был уже не тот оцепенелый ужас, что часы назад. И только мальчик всё так же спал, откинув голову на спинку стула. Карандаш в волосах чуть съехал набок. Рот приоткрылся. Дышал он ровно, без треска и помех — просто спал. Лёва проводил взглядом последнюю группу, вернувшуюся из туалета, и тяжело поднялся. Трость привычно стукнула об пол. Он проковылял к спящему пацану и остановился, глядя на него сверху вниз. — Эй. Радио. Или кто там сейчас у руля. — Он легонько тронул мальчика за плечо. — Просыпайся. Всех уже проводили, всё уже съели. Остался только ты. Мальчик не шелохнулся. Тогда Лёва, помня обещание, добавил: — Я обещал Нику, что прослежу. Ты хоть и святой представитель поколения, но жрать всё равно надо. Давай, открывай глаза. Я специально оставил тебе бутерброд — тот самый, который он в карман сунул, но это не считается. Ресницы дрогнули. Мальчик медленно, с явным усилием приоткрыл глаза — набухшие от короткого, тяжёлого сна, с красными прожилками. Несколько секунд он пытался сфокусировать взгляд на лице напротив, и Лёва почти физически ощущал, как внутри пацана заново запускаются все системы: кто проснулся первым? Кто сейчас заговорит? Мальчик моргнул. Раз. Другой. И сфокусировался на Лёве — объекте своего нынешнего раздражения. Покрасневшие глаза уставились на Лёву. Взгляд был мутным, тяжёлым — так смотрят люди, выдернутые из сна слишком резко, когда мозг ещё не решил, в какой реальности он находится. Мальчик не двигался. Только ресницы медленно, как затворы старого фотоаппарата, опускались и поднимались, пока зрачки пытались ухватить хоть что-то знакомое. Первое: что он такое. Тело не слушалось, голова была ватной, во рту стоял привкус то ли чая, то ли крови. Свои или чужие — непонятно. Второе: где он. Потолок незнакомый — нет, знакомый, но не его. Доска с размытыми следами мела. Ряды парт. Пахнет пылью, хлоркой из туалета и чем-то съестным. Третье: кто это перед ним. Лицо мужчины заслоняло половину обзора. Чёрные глаза, лёгкая щетина, дурацкая ухмылка, которой не место рядом с такой усталостью. Мужчина опирался на трость, и мальчик почему-то знал, что трость эта раньше была указкой. Или не знал. Или знал, но не мог вспомнить, откуда. Лёва не торопил. Он стоял, опираясь на трость, и ждал, пока пацан проморгается. По опыту он знал: будить кого-то из этой системы — всё равно что запускать старый двигатель. Не дёргай, не газуй — просто дай прогреться. Мальчик наконец сфокусировался. И в тот же момент его лицо, только что расслабленное и почти детское, чуть дрогнуло — на переносице проступила тонкая складка, рот сжался в знакомую недовольную линию. — Какого чёрта, — произнёс он хрипло. Голос был не дикторским и не шёпотом. Просто уставший, с налётом раздражения. — Я спал. — Опа! Не Ведущий, не Ник… Кто же ты? Шестой? Третий? Нет, Третий бы не упомянул чёрта. Пятый? Всё настолько плохо?.. Или… — глаза Лёвы на мгновение расширились, — …Первый? — Че ты несёшь? — мальчик потёр лицо ладонями, сдирая остатки сна. — Где я вообще? Почему?       Он опустил взгляд на свою перебинтованную бумажными полотенцами стопу, на подсохшую кровь, проступившую сквозь слои. Нахмурился — не испуганно, а скорее с глухим недоумением человека, который обнаружил на своём теле что-то, чего не помнит. Потом обвёл глазами класс: парты, учеников, коробки, остатки бутербродов, незнакомого мужика с тростью, который смотрел на него с осторожностью сапёра.       — Это школа, — сказал он медленно, и в голосе его прозвучала та особая интонация, с какой человек собирает разбитую картинку. — Триста восьмой кабинет. Русский язык. — Он снова потёр лоб. — Но что здесь происходит? И почему ты, — он поднял глаза на Лёву, — смотришь на меня как на гранату с выдернутой чекой?       Лёва медленно выдохнул и перехватил трость поудобнее. — Радио… Или кто ты там сейчас. Ты хоть помнишь, что было до того, как ты заснул?       Мальчик замер. Провёл языком по губам — они были сухими, искусанными. Нахмурился сильнее. — Помню. Коридор. Туалет. Кэп орёт в коридоре. Ник уходит, я… — он запнулся, словно налетел на стену внутри собственной головы. — Я ведущий. Нет. Я… — Он замолчал, глядя перед собой, и лицо его вдруг стало странно пустым — ни злости, ни усталости, ни дикторского задора. Просто потерянность. — Я не знаю, кто я сейчас, — произнёс он наконец, и в голосе не было ни помех, ни треска, ни даже раздражения. Только честность, прозвучавшая куда страшнее любого крика. — Они опять собрали какой-то гибрид. — Он говорил медленно, будто разбирал собственное состояние по винтикам. — Я не чувствую превосходства над другими — значит, основа точно не Первый. Я не ору как резаная свинья — значит, основа не Второй. Я веду себя как гнида — значит, основа Четвёртый…       Он осёкся и нахмурился, глядя в одну точку перед собой. — Хотя нет. Я не веду себя как гнида. Ник бы уже трижды послал и тебя, и Кэпа, и самого себя заодно. Напомнил бы про бутерброд, про антисептик и про то, какие вы все бесполезные. А я… я просто сижу и не понимаю, кто я. Разбавленный. Как чай, который забыли на подоконнике и долили водой три раза.       Он медленно перевёл взгляд на свои руки — они не дрожали. Пальцы спокойно лежали на коленях. Согнул, разогнул — всё работало. — Я чувствую Ника — он где-то здесь, — мальчик коснулся пальцем виска, — но он не у руля. И Ведущий молчит. И Набожный. И все остальные. Будто они отошли в другую комнату и оставили дверь приоткрытой.       Лёва, всё это время молча стоявший рядом, наконец подал голос — негромко, без обычной насмешки: — А Шестой? Тот, которого знают они. — Он кивнул в сторону класса. — Ты говорил, он самый младший. Может, это он и есть?       Мальчик замер. Потом уголок его губ дрогнул — не в улыбке, а в чём-то похожем на горькое узнавание. — Шестой… — произнёс он медленно. — Он не проявляется сам. Он всегда как фон. Как тень, которую отбрасывают все остальные. Он не говорит, не решает, не злится. Он просто… есть. И ему всегда плохо.       Он опустил взгляд на свои руки — те самые, которые не дрожали, но и не хотели ничего делать. — Если сейчас я чувствую что-то — это не злость Ника и не азарт Ведущего. Это… пустота. Серая. Знакомая. Как в те три года, когда никто не смотрел. Я думаю, это Шестой. Он проснулся и не знает, что делать. А Ник… Ник просто держит тело, чтобы оно не развалилось. Они вдвоём. Без остальных.       Лёва медленно кивнул. Теперь картинка складывалась: не Первый, не Пятый — просто двое, которые никогда не были на передовой. Один — циничный механик, привыкший работать из тени. Другой — серый мальчик, который три года сидел за второй партой и не издал ни звука. Смесь цинизма и депрессии. Не самое боевое сочетание, но удивительно честное. — Ник тебя держит, а ты… просто существуешь, — сказал Лёва негромко. — Ни эфира, ни молитв, ни криков. Только тело и пустота. Тяжело, наверное.       Мальчик поднял на него глаза — красные от сна, но уже не мутные. В них стояла не благодарность, а что-то более сложное: признание факта без попытки его смягчить. — Тяжело, — согласился он. — Но хотя бы честно. Без спектакля.       Лёва выдохнул, опёрся на трость и полез в карман за бутербродом. — Тогда жри. И давай без «я не хочу». Ник мне обещал устроить отдельный эфир, если я тебя не накормлю. А с него станется. — Всё же Ник у руля, — произнёс мальчик, и по тому, как он это сказал — сухо, без эмоций, с лёгкой хрипотцой, — Лёва сразу понял: да, точно Ник. — Шестой, даже не проси, его имя не узнаешь. Отнекивался бы. Потому что он депрессивная хрень, которая не испытывает голода, а лишь вечную усталость. Так что с бутербродом ты пришёл по адресу. — То есть ты — Ник, а он просто рядом, — уточнил Лёва. — Ага. Фонит. Как старый холодильник — вроде работает, но толку мало. — Мальчик наконец взял бутерброд из рук Лёвы, повертел, принюхался. — Масло прогорклое. — Зато хлеб ничего. — Хлеб — говно. Но телу нужно топливо. — Он откусил, прожевал без всякого удовольствия и проглотил. — Еда тут не для удовольствия. Это заправка. Как бензин в бак. А я — заправщик. Шестой пусть фонит дальше, мне не мешает. Лишь бы не начинал реветь — тогда Набожный проснётся, и начнётся полная хрень с молитвами. Лёва хмыкнул и, опираясь на трость, опустился на соседний стул. Свой бутерброд он развернул и тоже принялся жевать. Некоторое время они сидели молча — двое людей с простреленными ногами, жующие хлеб с маслом в полумраке декабрьского класса. Свет за окном постепенно серел, переходя в тусклую белизну ранних сумерек. Короткий декабрьский день умирал быстро. — Значит, ты и Шестой, — подвёл итог Лёва, дожёвывая. — Циник и депрессивная хрень. Неплохой дуэт. А где остальные? — Отдыхают. — Ник облизал палец и потянулся к кружке с остатками чая. — Ведущий перегорел. Набожный выдохся после молитвы. Первый спит. Пятый… Пятый сам не знает, что он такое. Так что остались мы. Я — чтобы тело не откинулось. Шестой — чтобы было кому помнить, каково это, когда на тебя три года не смотрит никто. — И как тебе с ним? — С Шестым? — Ник хмыкнул и допил чай. — Никак. Он не мешает. Просто ноет. Постоянно. «Я устал, я никому не нужен, зачем мы вообще встали». Иногда хочется дать ему в морду, но это, … , моя же морда. Так что просто игнорирую. Лёва усмехнулся, но ничего не сказал. Он видел, что мальчик уже доел и теперь сидит, откинувшись на спинку стула, и смотрит в потолок. В классе становилось всё тише. Ученики, накормленные и сходившие в туалет, понемногу устраивались на дневной сон. Кто-то стелил пиджак на парту, кто-то сворачивался калачиком прямо на полу. Учительница сидела в углу, обняв двух девчонок, и молча гладила их по головам. Все постепенно проваливались в тревожный, но такой необходимый сон. Все, кроме Лёвы. Он сидел за учительским столом, вытянув больную ногу, и смотрел на класс. Револьверы лежали перед ним — оба, и его, и Радио. Барабаны проверены, патроны пересчитаны. Он помнил, сколько осталось, и помнил, что случится, если кто-то из заложников решит, будто оружие можно просто взять. Не выйдет. Он не злился на них за эту мысль — он сам бы на их месте, может, попробовал. Но работа есть работа. Если кто украдёт — живым он точно не уйдёт. И воритель — тоже. Потому что Лёва не спал уже который час и спать не собирался. Он просто сидел, перекатывая в пальцах пустую гильзу, которую Радио подобрал с пола в первые минуты игры, и ждал. Сам не зная чего. Может, штурма. Может, утра. Может, того момента, когда мальчик проснётся снова — уже не гибридом, а кем-то цельным. Мальчик спал рядом, на составленных стульях, поставленных под партой, подложив под голову свой рюкзак. Руки были сложены на груди, словно он лежит в гробу. Хотя, судя по тому как и где он лежит, так и есть. Карандаш выпал из волос и лежал теперь на полу, у самой ножки стула. Лёва наклонился, поднял его и положил на стол — рядом с револьверами. Странный натюрморт. Карандаш и оружие. - Учеба или Армия, даже неосознанно, хах.