Откровения

Школьный звонок в такое время — штука необычная. Те, кто погрузился в дрёму, тут же пробудились — вздрагивали, хлопали глазами, кто-то схватился за сердце, кто-то за голову. Все, кроме Радио. Голос из динамика — на этот раз не Кэпа, а кого-то из его людей, явно зачитывающего по бумажке — разнёсся по классу: «Уважаемые заложники, мы понимаем, что по закону Архимеда после сытного обеда надо час поспать, но увы и ах, реалии иные. Нам нужно держать вас в фиговом состоянии, чтобы не вырисовывались «герои». Помните: наша цель — не ваши головы, а головы тех, кто решил, что страна способна жить без денег. Спасибо за понимание. Конец связи». Динамик щёлкнул и затих.       Лёва, так и не сомкнувший глаз за учительским столом, медленно перевёл взгляд на висевший под потолком репродуктор. Потом на класс. Потом снова на репродуктор. В тишине, наступившей после объявления, было слышно, как у кого-то стучат зубы. — «Закон Архимеда», — повторил он задумчиво, и по лицу его скользнуло что-то среднее между улыбкой и гримасой боли. — Это ж надо. Сидим в захваченной школе, кругом трупы, раненые, кровища, а у них — закон Архимеда. Кэп лично текст утверждал? Или этот, как его, Слава-спикер?       Никто не ответил. Класс молчал, переваривая услышанное. Учительница, всё ещё сидевшая в углу с двумя девчонками, беззвучно зашевелила губами — то ли молитва, то ли тоже про Архимеда вспомнила. Лохматый старшеклассник у окна сплюнул на пол и пробормотал что-то неразборчивое, но явно нецензурное.       Мальчик всё так же спал, свернувшись на составленных под партой стульях. Рюкзак под головой, руки на груди. Поза всё та же — то ли покойник в гробу, то ли ребёнок в утробе. Звонок его не разбудил. Динамик не разбудил. Он даже не шелохнулся, только дыхание на мгновение сбилось — и снова выровнялось.       Лёва покосился на него, проверяя, жив ли. Жив. Дышит. Рот приоткрыт, карандаш снова валяется на полу. Лёва в который раз наклонился, поднял карандаш, положил на стол к двум револьверам. Три предмета, три символа — он сам не мог бы объяснить, что именно они значат, но переставлять их иначе уже не хотелось. Привык.       «Головы тех, кто решил, что страна способна жить без денег». Это уже не для заложников. Это для своих. Для тех, кто слушает эфир с той стороны. Лёва понимал: маленькая революция, о которой говорил Кэп, обрастала идеологией прямо на ходу. Слава писал речи, Кэп утверждал, динамики вещали, и вот уже обычный школьный захват превращался в нечто большее. Может, даже в то, ради чего они всё это затеяли.       В коридоре послышались шаги — тяжёлые, грузные. Кэп. Лёва узнавал его поступь даже сквозь закрытую дверь. Через минуту та самая дверь с остатками замка приоткрылась, и Кэп просунул голову в щель, не заходя внутрь. — Лева, спишь? — А похоже? — Пацан как? — Спит, — Лёва кивнул на мальчика. — Второй час. Кэп хмыкнул, оглядел класс, заметил бледные лица учеников и усмехнулся — той самой усмешкой, от которой его усы вставали дыбом. — Слышали объявление? Это Слава расстарался. Сказал, надо что-то «интеллектуальное», чтобы они, — он кивнул на учеников, — не думали, что мы тупое мясо. Я ему говорю: «Слава, ты Архимеда-то сам читал?» А он мне: «Читал, читал, там про тело и воду, а это метафора». Метафора, блин. Ладно, пусть. Лишь бы Серого успокоить. Кстати, Серый рвёт и мечет. Через час будет здесь, хочет лично посмотреть на «радио-пацана». Готовься. — К чему? — Лёва откинулся на спинку стула, потирая больное колено. — К тому, что Серый его допрашивать начнёт? Или ещё что? — К тому, что Серый — дурак. А дурак с оружием — это опаснее спецназа. — Кэп на секунду замолчал, потом перевёл взгляд на спящего мальчика. — Ты ему только одно скажи, когда проснётся: пусть включает дурака. Не Ведущего, не Ника, а того… самого тихого. Шестого, кажется. С ним Серый быстрее разберётся и не задаст лишних вопросов. — Понял, — кивнул Лёва. Кэп уже развернулся уходить, но замер, наткнувшись взглядом на стол. — А это что? — он указал пальцем на три предмета: два револьвера и карандаш. — Натюрморт, — не оборачиваясь, ответил Лёва. — Учёба или армия. Даже неосознанно, хах. — Угу, — буркнул Кэп, явно ничего не поняв. — Кот у тебя в кармане, случаем, не завалялся? А то я своего посеял. — Нет. — Жаль. — И дверь закрылась.       Лёва проводил его взглядом и снова посмотрел на мальчика. Тот не проснулся, но во сне чуть сдвинул брови — то ли Ник внутри продолжал хмуриться, то ли Шестому снилось что-то серое и тяжёлое.       — Скоро Серый, — негромко сказал Лёва в пустоту, то ли мальчику, то ли себе. — Слышишь, Ник? Серый — это тот мужик, который ждал тебя в триста девятом, пока ты тут спектакли ставил. Если проснёшься — включи дурака. Ладно? Глаза мальчика распахнулись резко, без предупреждения, без переходного треска и щелчков. Просто миг назад он спал — и вот уже смотрит в потолок, и в этом взгляде нет ни сонной мути, ни растерянности. Только холодный, почти весёлый цинизм. — О нее-е-ет, — протянул он, и по голосу Лёва сразу узнал Ника, но какого-то… обновлённого. Отдохнувшего. — Я специально, слышишь? Специально Пятого разбужу. Чтобы он от жизни оху… — мальчик осёкся, прислушался к чему-то внутри себя и вдруг расплылся в довольной ухмылке. — …ренел. Сработало! Лёва уставился на него, не понимая. — Чего сработало? — «Охренел». — Ник приподнялся на локтях, явно наслаждаясь моментом. — Если думать, что «хрен» — от растения, а не от человека, то завет Первого пропускает. Заметка создана. — Он постучал пальцем по виску. — Буду теперь так ругаться. Легально. Лёва моргнул. Раз. Другой. Потом медленно откинулся на спинку стула и прикрыл глаза рукой. — Ты сейчас… ты серьёзно? Я тебе про Серого, про опасность, про то, что надо включить дурака, а ты… словарь составляешь? В обход заветов? — А что? — Ник сел ровнее, потирая затёкшую шею. — Ты сказал: включи дурака. Я включил. Шестой — дурак. Я — тоже дурак, но другого сорта. Осталось понять, кого из нас ты имел в виду. — Я имел в виду — не отсвечивай. Серый опасен. — Все опасны, — парировал Ник, и ухмылка его на мгновение стала почти волчьей. — Ты опасен. Кэп опасен. Я опасен. А Серый для нас — просто очередной зритель с пистолетом. У нас таких полный класс. Привыкай. Лёва хотел возразить, но осёкся. Что-то в голосе Ника изменилось. Не тон, не слова — появилась какая-то новая жилка, которой не было раньше. То ли сон пошёл на пользу, то ли бутерброд, то ли внезапная победа над заветом Первого. — Ты какой-то… бодрый, — заметил он. — Обычно ты орёшь, что все придурки и тебе плевать. — Мне и сейчас плевать. — Ник спустил ноги на пол, поморщился от боли в стопе, но продолжил: — Просто я понял, что если я разбужу Пятого, Серый надолго запомнит этот день. И, возможно, даже не захочет нас трогать. — Ты же не хочешь будить Пятого. Ты сам говорил… — Я говорил, что Пятый — легенда. Но легенды, знаешь ли, иногда выходят на сцену. Особенно когда в зале зритель, который не понимает по-хорошему. Лёва тяжело вздохнул, потянулся к кружке с остатками чая и залпом допил. — Ладно. Делай что хочешь. Но если Серый начнёт орать — я умываю руки. — Ты и так однорукий, — хмыкнул Ник, кивая на трость. — О, кстати, про руки. Дай сюда револьвер. — Зачем? — Проверить. Не бойся, стрелять не буду. Просто хочу убедиться, что ты его не разрядил, пока я спал. Лёва помедлил секунду — и протянул револьвер рукоятью вперёд. Ник взял его, покрутил в пальцах, заглянул в барабан. Патроны были на месте. — Молодец, — сказал он почти одобрительно. — Хоть что-то ты сделал правильно. — И положил револьвер обратно на стол, рядом с карандашом. В классе снова стало тихо. Ученики, разбуженные звонком и объявлением, постепенно приходили в себя, но никто не решался заговорить. Учительница устало тёрла виски. Девчонка со светлыми косичками больше не плакала — просто сидела, глядя в одну точку. Лохматый старшеклассник у окна нервно грыз ноготь. Где-то в коридоре послышались шаги — другие, не Кэпа. Тяжёлые, уверенные, с металлическим отзвуком каблуков. Кто-то шёл к триста восьмому кабинету, и шёл явно не для того, чтобы принести чай. Ник поднял голову и прислушался. Лёва перехватил трость поудобнее. Карандаш, лежащий на столе между револьверами, чуть дрогнул от вибрации пола. — Кажется, зритель прибыл, — пробормотал Ник. — Ну что, Лёва, хочешь увидеть Пятого? Или сначала попробуем по-старому? Лёва не успел ответить. Дверь распахнулась. — Лев, какого хуя?! Почему я сижу в твоём кабинете?! Я должен был быть в запасе, а не следить за спиногрызами, пока ты тут прохлаждаешься! — завопил вошедший. — И какого блядского хуя ты назвал меня Серым?! Меня теперь все только так и зовут! Сука, ты охуел? Щелк. Треск. Хруст. По классу прошла волна дрожи — что-то тёмное, что-то незнакомое проникло в плоть и кости каждого, кто здесь находился. Сам источник звука заулыбался — хищно, голодно. Поднявшись со своей импровизированной кровати, мальчик встал — не сжавшись, не сутулясь, а выпрямив спину и вздёрнув подбородок, как актёр, вышедший на поклон. Руки он скрестил на груди — но не защитным жестом, а оценивающим. Глаза его, широко распахнутые, блестели в полумраке класса не помехами — азартом. — Дорогуша, зачем же ты так шумишь? — проговорил он надменным, кокетливым голосом. Лёва поперхнулся. — Ты тут не один, лапочка. — Мальчик обвёл помещение ленивым жестом, не глядя на класс, но давая понять: он говорит для всех. — Серым тебя назвали, потому что в тебе нет блеска. Нет амбиций. Нет эстетики, в конце-то концов. Как можно быть настолько серым? — Он сделал акцент на последнем слове, как будто пробовал его на вкус. — И скучным. Он начал кружить вокруг мужчины — медленно, плавно, заложив руки за спину. Каждый его шаг отдавался в тишине класса мягким шорохом босой ноги по доскам. Серый стоял, замерев, и только глаза его бегали, пытаясь уследить за перемещениями пацана. — Ты… ты чё несёшь? — наконец выдавил он, но голос его уже не гремел. Дал трещину. Мальчик остановился ровно за его спиной и, чуть наклонив голову к плечу, прошептал — но так, что услышали все: — Я говорю, что ты — массовка. Статист. Фон. Ты даже не злодей, дорогуша. Ты — декорация. А декорации, знаешь ли… иногда ломают. Он обошёл Серого и встал перед ним, заглядывая снизу вверх — но странным образом именно Серый казался тем, на кого смотрят сверху вниз. Улыбка мальчика стала шире. В классе никто не дышал. Кулак Серого пошёл вперёд — тяжёлый, как кувалда, прямой, без финта. Он бил не думая, бил, потому что его загнали в угол словами, и это было единственное, что он умел. — Медленно, — произнёс мальчик, и голос его стал твёрже, лишился кокетства, оставив только холод. — Скучно. Без изюминки. Кулак уже летел ему в лицо — и встретил пустоту. Мальчик просто отклонил торс вбок, плавно, как танцор, уходящий от неуклюжего партнёра. Движение было экономным, почти ленивым — ровно настолько, чтобы костяшки Серого просвистели мимо уха. И сразу — ответ. Нога взлетела вверх. Где-то внутри неё несчастно хрустнуло — раз, другой, третий, — суставы и сухожилия взвыли от резкой растяжки, но мальчик даже бровью не повёл. Словно боль принадлежала не ему, а кому-то другому — может, Нику, который сейчас где-то внутри молча матерился сквозь завет Первого. Босая стопа, обмотанная бумажными полотенцами, впечаталась Серому в грудь — не сильно, но точно. Тот рухнул навзничь, грохнувшись спиной о доски пола так, что эхо пошло по всему классу. Мальчик опустил ногу и поморщился — но не от боли в стопе. От разочарования. — Я же говорил, — протянул он, разглядывая поверженного Серого с высоты своего небольшого роста. — Никакой эстетики. Даже падать красиво не умеешь. — Он наклонил голову к плечу и добавил почти сочувственно: — И после этого ты хотел меня допрашивать? Дорогуша. Ну право слово. Серый попытался приподняться на локтях, но мальчик шагнул ближе и поставил босую ногу ему на грудь — не давя, просто обозначая: ты лежишь, я стою. Этого хватило. — Я не Второй, не Третий, и я уж точно не Шестой. — Голос его зазвучал громче, с той особой интонацией, с какой объявляют выход звезды. — Я — сия Легенда этого тела! Я способен обходить ментальные барьеры просто потому, что я так хочу. — Он растянул пиджак на груди, демонстрируя невидимую публике эмблему. — И знаешь, какой барьер занимает мой личный топ-два из ненавистных? Он наклонился к Серому — резко, хищно. Спина в районе поясницы несчастно хрустнула, напоминая, что тело всё ещё не приспособлено для таких кульбитов. Пятый проигнорировал. — «Не навреди», — прошептал он, и глаза его потемнели, утратив кокетливый блеск. — Тело, дарованное небесами, убитое Шестым, — довольно крепкое. Почему бы его не использовать на полную? Удар. Носок босой ноги врезался Серому в бок — не смертельно, но больно. Пинок. Тот же бок, чуть выше, под рёбра. Серый взвыл. Очередной удар ногой — на этот раз в плечо, переворачивая его на спину. Мальчик стоял над ним, тяжело дыша, и в полумраке класса его лицо казалось маской — прекрасной и жуткой одновременно. — Лёва! — прохрипел Серый, уже не пытаясь встать. — Лёва, убери от меня этого… этого… — Этого — кого? — Пятый склонил голову к плечу, и улыбка его стала почти нежной. — Ну же, договори. Психа? Урода? Шизика? — Он присел на корточки рядом с Серым и заглянул ему в лицо. — Я слышал всё это раньше, дорогуша. Три года. От каждого встречного. Думаешь, меня это задевает? Серый молчал. Глаза его бегали от мальчика к Лёве и обратно. Класс не дышал. — А знаешь, что меня задевает? — продолжил Пятый почти шёпотом, наклонившись к самому лицу Серого. — Что ты пришёл сюда, в мой эфир, и думал, что можешь кричать. На меня. — В его голосе прорезались дикторские нотки, те самые, знакомые, с лёгким треском на грани слышимости. Словно Ведущий где-то внутри подал ему микрофон. Он выпрямился, брезгливо отряхнул пиджак и поправил манжет. — Запомни, лапочка: я — не твой подчинённый. Я — не заложник. Я — тот, кто ставит шоу. А ты в этом шоу — всего лишь зритель, которого вынесли из зала. Обычный алкаш. Фу. Последнее слово он произнёс с таким искренним отвращением, будто обнаружил на подошве что-то липкое. Серый лежал на полу, тяжело дыша, и по лицу его было видно: он до сих пор не понял, что произошло. Только что он был командиром, которого боялся весь корпус, — и вот он на спине, а какой-то пацан с бумажной повязкой на ноге называет его алкашом и смотрит как на грязь. — Лёва… — прохрипел Серый, уже не командуя, а скорее умоляя. — Лёва, скажи ему… — Что? — Лёва отлепился от стола и подковылял ближе, опираясь на трость. Голос его звучал устало, но в уголках губ пряталась усмешка. — Чтобы он перестал? Так он не слушается. Я пробовал. Это Пятый. Смирись. — Пятый… — повторил Серый, будто пробуя слово на вкус. — Какой, к чёрту, Пятый?! — Самый гламурный, — любезно подсказал мальчик, присаживаясь на корточки рядом с Серым. — Самый пиздатый. Самый безбашенный. — Он произнёс запретное слово легко, без запинки, без удара правой руки в торс. Завет Первого молчал. — Видишь? Я то, с чем твои правила не работают. Ничьи правила, если уж на то пошло. Он поднялся и, уже не глядя на поверженного Серого, направился к учительскому столу. По пути прихватил с парты нетронутый сухпаёк, повертел в пальцах и брезгливо отложил. — Лёва, ты обещал бутерброд. Я жду. И да, если у тебя там, в закромах, есть что-то послаще прогорклого масла — тело будет благодарно. Оно у нас одно на всех, знаешь ли. И оно только что нагибало твоего коллегу. Заслужило. — Он сделал паузу и, чуть склонив голову к плечу, добавил уже тише, с лёгким треском на грани слышимости: — Возвращаю контроль гибриду. Не зли их. И да… я — за игру, про которую мы забыли. Щелчок. Треск. Хруст.       Мальчик замер на секунду, прикрыв глаза. Плечи его дрогнули — одно вверх, другое вниз, — и когда он снова открыл глаза, в них уже не было того голодного блеска. Взгляд стал колючим, усталым, привычно-циничным. Ник. Которого разбудили, вытащили на передовую, заставили смотреть, как Пятый устраивает шоу, и теперь оставили разбираться с последствиями. — Блядский… — начал он и осёкся. Челюсть щёлкнула, но не болезненно — скорее, напоминая о том, что заветы всё ещё здесь. — Охренеть. Ладно, хрен — растение. Сработало. — Он потёр висок и обвёл класс взглядом. Серый по-прежнему лежал на полу, боясь пошевелиться. Лёва стоял рядом с тростью, и лицо его выражало сложную смесь потрясения, уважения и лёгкого ужаса. — Ну что, Лёва, — произнёс Ник сухо. — Ты хотел увидеть Пятого? Увидел. Впечатлён? — Я… — Лёва запнулся, подбирая слово, — …в ахуе. — Взаимно. — Ник покосился на Серого и поморщился. — Этого надо бы убрать. Твой коллега, между прочим. Сам его сюда позвал — сам и разбирайся. Он мне своим видом портит аппетит. Кстати, о еде — Пятый прав. Тело хочет жрать. Где там твой легендарный бутерброд? Лёва молча вытащил из кармана помятый, но вполне съедобный кусок хлеба с маслом. Ник взял его, повертел в пальцах и хмыкнул: — Масло всё то же. Прогорклое. Но ладно. — Он откусил, прожевал и, не переставая жевать, кивнул на револьверы на столе: — Он сказал про игру. Пятый. Я слышал. Он хочет продолжить. — Прямо сейчас? — Лёва глянул на Серого, который начал осторожно отползать к двери. — Тут, вообще-то, твой… — Не мой, — перебил Ник. — Твой. Ты его знаешь, ты с ним работаешь, ты его и выпроваживай. А мы тут вообще заложники Вооружённого Восстания имени Славы-Спикера. Или ты забыл? Лёва открыл рот, закрыл. Возразить было нечего. Ник действительно не имел к Серому никакого отношения — тот был частью «маленькой революции», а мальчик, при всём своём балагане, оставался тем, кого эта революция захватила. — Ладно, — выдохнул Лёва. — Серый, вали отсюда. В триста девятый. Кэпу скажешь… ничего не говори. Просто сиди и не высовывайся. Серый, не заставляя себя упрашивать, поднялся и, прижимая ушибленный бок, вывалился в коридор. Дверь за ним жалобно скрипнула и осталась приоткрытой. Ник дожевал бутерброд, облизал пальцы и потянулся к револьверу. — Я не знаю, что задумал Пятый, но если он сказал «игра» — он не шутит. Он вообще редко шутит. Чаще — ставит шоу. И если в этом шоу следующий акт — рулетка… значит, рулетка. Тем более что мы так и не доиграли.       Он прокрутил барабан, проверяя патроны, и перевёл взгляд на Лёву. Глаза его всё ещё были колючими, но в них мелькнуло что-то похожее на азарт — не безумный, как у Ведущего, и не голодный, как у Пятого, а спокойный, почти профессиональный. Механик, который знает своё дело и готов работать дальше. — Ну что, командир? Продолжим? Частота всё ещё здесь. Я её слышу. Ты — нет, но это и не важно. Важно, что она требует жертв. А у нас тут целый класс зрителей, и они заскучали.       Лёва тяжело вздохнул, опёрся на трость и медленно опустился на стул напротив. — Только давай без фанатизма. И без Пятого. Если он опять вылезет — я не переживу. — Договорились. — Ник положил револьвер на стол и пододвинул второй Лёве. — Твой ход. Ноги-руки-голова. Порядок помнишь? — Помню, — буркнул Лёва, берясь за оружие. — Как такое забыть.