Откровения

— Скажи мне, пацан, — он покрутил пистолет на пальце, медленно, как заводную игрушку, — как ты вообще докатился до жизни такой? Я понимаю — один, два, но не шесть. Ник хмыкнул, поставил револьвер к левой стопе и нажал. Щёлк. Пусто. — Не должен я такого говорить, но и держать в себе желания особого нет. — Он размял шею, хрустнуло. — Мы слишком доверяли людям… Нет. Первый слишком верил в людей. — Верил в людей? — Лёва подался вперёд, забыв про колено. — Ты понимаешь, что ты до сих пор в них веришь? Всё, что ты делаешь, всё, что говоришь, — оно на защиту этих статистов работает. Щёлк. И звук вышел злым. Пусто. — Как бы мы ни отнекивались… — Ник вздохнул, и это был не театральный вздох Ведущего, а обычный, усталый. — Ты прав. Мы всегда будем за людей. Потому что без них — скучно. Щёлк. Звук вышел не такой. Не чистый металлический щелчок, а глухой, с зажёвыванием — будто боёк ударил в грязь. Револьвер в руке мальчика дёрнулся и затих. — Он бы щас выстрелил, — Лёва приподнялся на локтях, забыв про отдачу в простреленной ноге. — Его клинуло! Впервые за девять лет! — О, — Ник осёкся, потёр переносицу. — Я так долго не брал контроль, что забыл свою главную особенность как четвёртого. — Он ухмыльнулся, и в ухмылке этой мелькнуло что-то от Пятого: не гламур, но холодок. — Просто охренительная удача. Позволь продемонстрировать. Мальчик засунул руки в карманы пиджака, повозился — ткань пошла складками, что-то звякнуло — и достал. На указательном и безымянном пальцах обеих рук лежало по две монеты, придавленные подушечками, вжатые в кожу до белых ободков. — Смотри. Монеты взлетели. Четыре тусклых кружка поймали остатки декабря из окна и пошли вверх — не высоко, на полметра, но ровно. Звон. Первая упала и замерла почти сразу — решка. Вторая легла на стол с тихим стуком — орёл. Третья прокатилась по дереву, чиркнула ребром и легла орлом вверх. Четвёртая со звоном ушла за край стола, ударилась о ножку и затихла где-то в пыли. — Решка, орёл, орёл. — Ник даже не обернулся. — А теперь загляни под стол. Лёва, морщась от боли в колене, наклонился. Монета стояла на ребре, прислонившись к ножке стула — не упавшая, не лежащая, именно стоящая. Он выпрямился, лицо его медленно наливалось краской, от шеи ко лбу, пятнами. — А с тобой вообще возможно выиграть? Ну я, конечно, всё… Нет. — Он откинулся на стуле, прижал ладонь к лицу и глухо, сквозь пальцы, договорил: — Я нихуя больше не понимаю. — Поверь, никто из нас шестерых этого тоже не понимает. — Ник сделал паузу и ухмыльнулся. — На то и зеленоглазых считали ведьмами в средневековье, ха. Лёва отнял ладонь от лица и посмотрел на него — долго, молча. Потом хмыкнул, мотнул головой и снова рассмеялся, но уже не истерично, а как-то обречённо. — Ведьмами, значит. Ну да. Охренительная удача, шестеро в голове, монеты на ребро. Что дальше? Котёл? Метла? — Метлы нет, — серьёзно ответил Ник. — Только указка-трость. Ты её, кстати, до сих пор держишь. Лёва опустил взгляд на свою руку. Пальцы и правда сжимали трость — ту самую, которую Радио подарил ему три часа назад, а казалось, что три жизни. Он разжал пальцы, потёр затёкшие костяшки и снова посмотрел на мальчика. — Знаешь, что меня пугает больше всего? — Что я сейчас скажу «приём» — и ты опять ни хрена не поймёшь? — Нет. — Лёва покачал головой. — Что я уже почти привык. Ник ничего не сказал. Ну как — сначала прыснул в кулак, потом рассмеялся, и смех этот пошёл вразнос: он застучал по бедному столу ладонью — слабо, но долго, ритмично, как будто добивал добитое. Стол скрипел, трещина под ним ползла дальше, но всем было плевать. В один момент он замер. Правая ладонь зависла в воздухе, левая упёрлась в столешницу. Он перевёл дух, утёр выступившую слезу рукавом и посмотрел на свою босую стопу — ту, что с бумажной повязкой, пропитанной розовым. — Ауч. Босым быть не комильфо. Позволь… Правая рука исчезла в левом рукаве, пошуршала там — ткань заходила ходуном, что-то глухо стукнулось обо что-то. Через пару секунд из рукава вышел ботинок. Коричневый мокасин, слегка помятый, но целый.

«Мелочь на сдачу, носовой платок, бумажки, лопатка для обуви, обувь без лопатки, тетради, блокноты»

вспомнились Лёве слова Ведущего. Тогда это казалось бредом. Теперь казалось… ну, почти нормальным. Почти.

Тем временем из второго рукава, уже без лишней возни, показался второй мокасин — такой же коричневый, такой же помятый, с чуть стёртой подошвой. Ник поставил их на пол, примерился взглядом к своей перевязанной ноге и хмыкнул. — Размер мой, сойдёт. Он наклонился, начал натягивать ботинок на здоровую ногу — аккуратно, чтобы не потревожить раненую. Лёва молча смотрел. Ему вдруг подумалось, что он, кажется, действительно привык. И это пугало его больше, чем револьвер на столе. — Что бы я ни показывал, чего бы ни исполнял, — заговорил Ник, не поднимая головы, — моя удача — штука переменчивая. Мне может везти, а может и кардинально не фартить. Как с тем клином, понял? Если я расслабляюсь, если долго не беру контроль — вероятности, блястяще, плывут. Иногда в плюс, иногда… Он осёкся, затянул шнурок и выпрямился. Обутый в один ботинок, со вторым в руке, он выглядел почти нормально — как пацан, который просто переобувается после физры. Почти. — Поэтому я и психушка, — закончил он тише. — Потому что должен считать. Всегда. Лёва ничего не сказал. Только смотрел, как Ник натягивает второй мокасин — поверх бумажной повязки, осторожно, но без лишней нежности. Словно нога была не частью его тела, а всего лишь инструментом, который нуждался в обуви. — Готово, — сказал Ник и встал. Покачнулся, но удержался. — Теперь хотя бы не босиком. И да, твой ход, командир. Игра не ждёт. Щёлк. Пусто. Ник щёлкнул без слов — коротко, как точку в предложении. Щёлк. Бах. Дыра в другой стопе. Выстрел ударил под потолок, сорвал тишину с петель. Класс дёрнулся, кто-то вскрикнул, кто-то зажал рот ладонью. А Ник стоял — всё так же прямо, только револьвер в руке чуть дымился. Он перевёл взгляд вниз: на правой стопе, той, что ещё пять секунд назад была целой, теперь зияла дыра. Кровь пошла сразу — не сильная, но уверенная, пропитывая мокасин, капая на пол. Вторая нога. Вторая дыра за день. Теперь он был прострелен в обе. Ник выдохнул — длинно, сквозь зубы. — Иронично, что «техник» допустил новую пробоину. — Всё, что сказал Ник. Лёва смотрел на него, не моргая. Потом перевёл взгляд на револьвер, который ещё дымился в руке мальчика, и обратно на две его ноги — обе в крови, обе в дырах, одна в ботинке, вторая в бумажной повязке, и теперь обе меченые. Он открыл рот — и закрыл. Потому что сказать было нечего. Ник опустился на стул — не рухнул, а именно опустился, контролируя каждое движение. Вытянул обе простреленные ноги перед собой и посмотрел на них долгим, оценивающим взглядом — так механик смотрит на агрегат, который только что дал сбой. — Вот тебе и переменчивая удача. Минус, кардинальный. — Он приложил пальцы к виску. — Нахрена я надел ботинок? Ради дырки в нём. Боже. Ведущий, пожалуйста, замени меня. — Он взмыл руки к потолку. Лёва не успел спросить, кому именно адресована эта мольба — Ведущему, Богу, или кому-то третьему, кого он ещё не видел. В горле мальчика что-то зашуршало, заискрило — знакомый треск, знакомые помехи. Плечи дрогнули: одно вверх, другое вниз. Челюсть щёлкнула — сухо, музыкально, почти радостно. И когда он открыл глаза, это были уже не колючие, усталые глаза Ника. Стекло. Частота. Эфир. — Ведущий на связи! — возвестил он, и голос его взмыл под потолок, отразился от досок, задребезжал в стёклах. — Технический специалист отправлен в вынужденный отпуск. Причина: переутомление и две лишние дырки. Аплодисменты! Он хлопнул в ладоши сам себе — звонко, три раза, — и тут же поморщился, глядя на окровавленный мокасин. — О. Дыра в реквизите. Ник, ты безнадёжен. Реквизит портить нельзя, это основы эфира! — Он наклонился, бесцеремонно стащил ботинок с простреленной ноги и отбросил в сторону. Мокасин проехался по полу и замер у ножки учительского стола. — Впрочем, драматургия от этого только выиграла. Зритель любит, когда ведущий страдает. Это факт. Проверено рейтингами. Лёва, всё это время молча сидевший напротив, медленно опустил лицо в ладони. Плечи его затряслись — не то от смеха, не то от чего-то совсем другого. — Господи, — пробормотал он в ладони. — Я уже не знаю, кто из вас хуже. — Пятый в комбинаторике с Шестым, — в глазах мальчика вспыхнули помехи, словно белый шум на экране старого телевизора, заметались, заискрили и погасли, оставив только стекло и частоту. — …Но это материал для рубрики откровений! Как ты уже понял, откровений у нас предостаточно! Лёва отнял ладони от лица, поднял голову и встретился взглядом с Ведущим. Тот сиял — в прямом смысле: влажные после недавней боли глаза отражали декабрьский свет, как две маленькие антенны. И это сияние пугало Лёву больше, чем две дырки в ногах и монета на ребре вместе взятые. — Ты хоть понимаешь, — начал он медленно, подбирая слова, — что Ник только что подстрелил вас? Второй раз за день? Что вы на двух простреленных ногах сидите? А ты… ты про рубрику. — Ведущий понимает! — Радио хлопнул ладонью по столу, но на этот раз без удара — просто обозначил. — Ведущий всё понимает! И именно поэтому рубрика необходима. Откровения позволяют зрителю осмыслить боль. Трансформировать страдание в контент. Это высший пилотаж, коллега! Лёва закрыл глаза, досчитал до трёх и открыл снова. Ведущий никуда не делся. Сидел, вытянув простреленные ноги, один ботинок на полу, второй на здоровой стопе, и улыбался так, будто только что выиграл в лотерею. — Ладно, — выдохнул Лёва. — Тогда вещай. Но если Ник опять вылезет и начнёт орать про сепсис — я тебя не спасаю. — Договорились! — Ведущий поправил карандаш в волосах, одёрнул окровавленный пиджак и выпрямился. — Итак, дорогие слушатели… Рубрика «Откровения» возвращается в эфир! И сегодня… — он сделал драматическую паузу, и в горле у него что-то щёлкнуло, настраиваясь, — …сегодня мы поговорим о том, почему худшие из нас — это лучшие. Приём. — Приём, — Лёве оставалось лишь вздохнуть и готовиться к тому, что следующий патрон ляжет уже в его ствол, а следующий щелчок будет для него...