Откровения

В этом месте всегда было темно. Всегда. Никто не желал видеть друг друга — никто. Они существовали порознь, каждый в своём углу, каждый со своей функцией. Но иногда — редко, до скрежета в суставах редко — они собирались вместе. Когда снаружи становилось слишком громко. Или слишком больно. Или когда кто-то из них решал, что тело сейчас развалят. Шестой всегда был за штурвалом. Это не делало его главным — на то он и Шестой, последний. Он был лицом для внешнего мира и никем для внутреннего. Тенью. Фоном. Добавкой. Он не спорил с этим — просто знал своё место. Но сейчас… сейчас он был разорван надвое. Половина осталась там, в классе, с Ведущим — фонить, держать лицо, дышать. Половина — здесь, в сознании. В пустоте. В темноте. С остальными. По центру пространства, которому они за столько лет так и не придумали названия, стоял стол. Старый, деревянный, с трещиной — точно такой же, как тот, что в триста восьмом кабинете. Или тот же самый. В этом месте границы между снаружи и внутри никогда не были чёткими. Вокруг стола расположились все шестеро. Почти все. Первый спал где-то в глубине темноты — его не будили, его никогда не будили. Второй, Ведущий, сейчас был снаружи, продолжал шоу с Лёвой. Остальные — Третий, Четвёртый, Пятый и сам Шестой — сидели вокруг стола. Молчали. Ждали. И что-то лопнуло. Именно в нём. В Шестом. В том, кто никогда не повышал голоса, кто всегда был фоном, кто три года сидел за второй партой и не произносил ни звука. Что-то, копившееся годами, натянулось до предела — и лопнуло. Он забрал свою частичку из тела. Вернулся в пустоту целиком. И впервые за девять лет — с той самой колокольни — ударил ладонями по столу. Звук вышел глухой, как будто дерево было не совсем деревом. — Мы поганим чёртово тело! — прорычал он. Голос его, всегда тихий, всегда серый, теперь звенел от ярости, которую никто из них не слышал раньше. Даже он сам. — Ник, какого чёрта? Почему ты… ты же знал, что он выстрелит! Пауза. Он вздохнул — резко, рвано, всем своим призрачным нутром. Пальцы потянулись к переносице — ну, или к тому, что было у духа вместо переносицы. — Ради чего? Драматизма? Его было полно ещё до этого! Ты мог остановить. Ты всегда останавливал. А сейчас ты просто… дал ему. Дал мне. Дал нам. Две дырки в ногах. Ты понимаешь, что снаружи Ведущий сидит с простреленными стопами и вещает?! Вещает, Ник! О рубрике! О том, какие мы все охренительные! Ник впитывал каждое слово, как губка. Лицо его — то самое, что всегда было циничным, колючим, усталым, — приняло очень странное выражение. Не гнев. Не обида. Что-то третье. Что-то, чего Шестой никогда не видел у Четвёртого. — Завали хлеборезку, Шестой, — произнёс Ник, но голос его прозвучал не так, как обычно. Без металла. Без привычного щелчка челюсти. — Ты кто вообще такой, чтобы мне что-то говорить? Чудесно. Просто чудесно. В голове началась ссора — во время чёртовой русской рулетки снаружи. Ведущий там, с Лёвой, истекает кровью и улыбается. А здесь, внутри, двое — циник и депрессивная хрень — орут друг на друга. Ник подался вперёд. — Это ты! — ткнул он пальцем в Шестого. — Ты! Ты поднял руку тогда! В начале! Мы могли бы затеряться в статистах, могли бы просто сидеть и ждать, но нет! Ты решил стать героем! Ты, самый тихий, самый серый, самый никакой! Если мы сейчас помрём — вина твоя. Мне. Похрену. Последние слова упали в темноту, как камни. Третий молчал. Пятый, впервые за всё время, не улыбался. А Шестой… Шестой смотрел на Ника — и в его вечно пустых глазах что-то дрогнуло. Не обида. Не страх. Что-то гораздо сложнее. Что-то, похожее на правду, которую он знал всегда, но никогда не произносил вслух. — Да, — сказал он. Тихо. Без ярости. — Я поднял руку. Я. Не Ведущий. Не ты. Я. Потому что если бы я этого не сделал… меня бы опять… блять… не было! Все застыли. Темнота — и та, кажется, перестала дышать. Третий замер с приоткрытым ртом. Пятый застыл, не донеся ладонь до лица, которым собирался театрально прикрыться. Ник не моргал. Все они ждали одного и того же: щелчка, хруста, удара правой руки в торс — всего того, что всегда случалось, когда кто-то из них нарушал завет Первого. Слово-паразит, грязная шутка, попытка причинить вред — за всё платило тело. Всегда. Но сейчас… ничего. Тишина стояла такая плотная, что слышно было, как снаружи, в классе, Ведущий делает очередной щелчок револьвером. Щёлк. И всё. И здесь, внутри, — тишина. Первый не пришёл. Не проснулся. Не ударил. Ничего. — Что, — сказал Четвёртый. Это был не вопрос. Это был выдох. Его лицо — да, такое же, как у всех, но оттенок другой, темнее, землистее, — побледнело так, что стало почти прозрачным. Он смотрел на Шестого, и в его колючих глазах впервые не было ни цинизма, ни усталости. Только расчёт. Только холодное, стремительное пересчитывание всех переменных, которые он знал девять лет и которые только что обрушились в ноль. — Шестой… может нарушать заветы?! Ник произнёс это медленно, по слогам, будто проверяя каждое слово на прочность. И каждое выдержало. И от этого становилось только страшнее. Шестой стоял, всё ещё прижимая пальцы к переносице. Его серое лицо, самое тусклое из всех, не выражало ничего — ни торжества, ни ужаса. Только усталость. Ту самую, что копилась три года и наконец получила право голоса. Он поднял глаза на Ника — и в его взгляде мелькнуло что-то новое. Не злость. Хуже. Горькая, презрительная усмешка. — Я, блять, если ты забыл, «Всепомнящий», — он выделил это слово с особым ядом, тем самым, что копился годами молчания, — на самом деле, сука, Второй! Просто наш любимый Ведущий первым забрал номер! Он нам раньше нахрен не сдавался! Тишина ударила по столу, как кулак. Ник замер. Не просто замер — окаменел. Его лицо, и без того бледное, стало цвета пепла. «Всепомнящий» — так он сам себя называл когда-то, когда говорил, что он «самый близкий и самый далёкий от Первого». Это была его претензия. Его гордость. А теперь это слово швырнули ему в лицо как насмешку. Он смотрел на Шестого — на того самого Шестого, которого всегда считал фоном, добавкой, депрессивной хренью без права голоса, — и в его глазах рушилась какая-то очень старая, очень прочная конструкция. Та, на которой держалась вся их внутренняя математика. — Ты… — начал он и осёкся. Челюсть щёлкнула — не его, внутри, где-то в костях, в пустоте, где не было костей. — Ты — Второй? Ты? Ты, который молчал?! Который фонил?! Который гробил тело и не ел?! — А ты думал, почему? — в глазах Шестого вспыхнуло что-то острое. Не ярость. Хуже. Память. — Потому что я помню всё. Всё, Ник. Каждую секунду нашей чёртовой жизни! Каждое слово этих, блять, «друзей». Каждое острое слово. Каждый удар под дых. Я видел Первого! Он ещё был целым! Он всё ещё верил в людей! У каждого, блять, бывают плохие дни, я выбрал молчание, потому что появился благодаря такому дню. Он замолчал, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном — там, в темноте, где не было груди. Пальцы, прижатые к переносице, дрожали. — Я не поднимал руку, чтобы стать героем, — добавил он тише. — Я поднял её, потому что увидел шанс, увидел чёртов шанс пробудить всех вас, блять, и попробовать вернуть Первого. Но вы решили работать в разнобой, сменяться по очереди! Пятый, до этого сидевший в углу с выражением скучающего зрителя, медленно выпрямился. Его лицо — самое яркое из всех, самое театральное — вдруг стало серьёзным. Почти настоящим. — Второй, — произнёс он, пробуя слово на вкус, и в голосе его не было ни капли обычного кокетства. — Второй. Хорошо, а ты не думал, почему я Пятый? Я появился сразу после тебя. Шестой перевёл взгляд на него. Усталость в его глазах смешалась с чем-то похожим на узнавание. Он смотрел на Пятого — на этого гламурного, безбашенного, обходящего заветы — и будто впервые видел его по-настоящему. — Потому что тебе так же было похер, — сказал он тихо. — Как и мне. Номера пошли после тебя. Как раз таки. Тишина сгустилась вокруг стола, и где-то там, в глубине темноты, где спал Первый, что-то едва заметно дрогнуло. Или показалось. Или нет. Никто не сказал ни слова. Но все они — даже Пятый, даже Набожный — вдруг поняли: иерархия, на которой держалось всё, была ложью. Истинный порядок был не по номерам. А по тому, кто когда появился. И тот, кого всегда считали последним, на самом деле был вторым. После самого Первого. — Девять лет, — выдохнул Ник, и голос его впервые за всё время дрогнул. — Девять лет я считал, что знаю вас всех. А я не знал ни черта. Шестой смотрел на него — не со злорадством, не с победой, а с той особой, серой усталостью, которая была его единственным настоящим выражением все эти годы. — Кто-нибудь хоть помнит имя нашего дорогого Ведущего? — Он обвёл взглядом стол. — Чёрт с ним. Кто-нибудь вообще помнит чужие имена, кроме твоего, Ник? Тишина стала ответом раньше, чем кто-либо успел открыть рот. Третий медленно опустил взгляд на свои руки. Пятый, впервые за всё время, отвёл глаза — он, всегда смотревший на всех свысока, теперь разглядывал трещину на столе так, будто она была самым интересным зрелищем в мире. Ник сжал челюсть до скрежета — того самого, знакомого, механического. Он знал своё имя. Он знал, что его зовут Ник. Он сам его выбрал. Но чужие… — Я помню только функции, — сказал он глухо. — Ведущий. Набожный. Пятый. Шестой. Первый. Функции. Механика. Я никогда не спрашивал имён. Не думал, что это важно. — А это важно, — тихо ответил Шестой. — Я знаю своё. Я знаю, как меня звали до того, как я стал просто номером. До того, как Ведущий забрал второй номер и оставил меня фоном. — Он замолчал, и его серые глаза на мгновение стали почти человеческими. — Но я не скажу. Потому что вы не спрашивали. Девять лет. Третий медленно оторвал взгляд от трещины и поднял его на Шестого. Его лицо — всегда яркое, всегда театральное — теперь выражало что-то совсем не сценическое. Что-то, похожее на стыд. А Третий никогда не стыдился. Никогда. — Я знаю, что я Третий, — произнёс он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Я знаю, что я легенда. Что я пиздатый, гламурный, безбашенный. Но имени у меня нет. Я не помню, чтобы кто-то давал мне имя. Даже я сам. Четвёртый перекрестился — коротко, сухо, без обычного пафоса — и поднял глаза к темноте, туда, где спал Первый. — Я — Верующий. Набожный. Четвёртый. — Голос его звучал ровно, как молитва, которую читают по привычке. — Но имя… я оставил его там. На колокольне. Вместе с Ним. С Первым. До того, как он раскололся. Четверо вокруг стола. Четверо без имён. И только Ник — тот, кого теперь называли Пятым, Психушкой, механиком, — сидел, закрыв лицо руками. Его имя было единственным, что он выбрал сам. И теперь это казалось не гордостью, а приговором. — Я Ник, — сказал он сквозь пальцы. — Просто Ник. И я, блядь, понятия не имею, кто вы. Вообще. Шестой — Второй, Всепомнящий — медленно опустился на стул. Впервые за девять лет он сидел за этим столом не как фон, не как тень, а как равный. И тишина, всегда наполнявшая это место, стала чуть менее тяжёлой. Или чуть более. Никто не мог сказать наверняка. Он обвёл их взглядом — всех троих, — и что-то в его серых глазах смягчилось. Не жалость. Не усталость. Что-то, похожее на горькую нежность, которую он прятал так долго, что почти забыл, как она ощущается. — Первого зовут так же, как и нашёл Тело, — сказал он тихо. — Я не назову своего. Третий… — он перевёл взгляд на гламурного, — Первый дал тебе имя. Метта. Третий вздрогнул. Губы его беззвучно повторили это слово — «Метта», — и что-то в его лице надломилось. Не гордость. Не скука. Что-то глубже. Он не заплакал. Но его вечная театральная маска треснула ровно по центру, и в трещине мелькнуло что-то настоящее. — Четвёртый — БогОм, — продолжил Шестой, и уголок его губ дрогнул. — У Первого странная фантазия, сам знаешь. Четвёртый — Набожный — медленно кивнул. Он не удивился. Он словно вспомнил что-то, что знал всегда, но не мог удержать. «БогОм». Он прошептал это имя одними губами, и оно легло в темноту, как в ладонь. — Ведущего мы называли Спамми, — продолжил Второй, и в голосе его мелькнула тень старой, почти забытой усмешки. — Потому что он даже тогда не затыкался. А ты, Ник… — он посмотрел на Пятого, всё ещё сидевшего с лицом в ладонях, — ты выбрал имя сам. Потому что не застал даже осколка Первого. Ты появился позже. Когда всё уже было сломано. Ник отнял руки от лица. Его глаза — колючие, усталые, циничные — сейчас были красными. Не от слёз. От чего-то другого. От понимания. — Я не застал даже осколка, — повторил он хрипло. — А думал, что я самый близкий. Самый далёкий, мать твою. — Ты и есть самый близкий, — сказал Второй. — Ты — единственный, кто выбрал сам. Без наследия. Без прошлого. Без имени, данного Первым. Ты — свободный, Ник. Тишина сгустилась. И где-то там, в глубине темноты, Первый снова шевельнулся. Или показалось. Или нет. Но впервые за девять лет никто из них не сделал вид, что не заметил. Помещение задрожало, послышался хлопок из вне.