Откровения

Щёлк. Бах. Патрон пронзил ладонь Ведущего. Дыра вышла аккуратной, почти круглой — входное отверстие на тыльной стороне, выходное на ладони. Кровь пошла сразу, закапала на стол, смешиваясь с уже подсохшими лужицами от двух простреленных стоп. Но Ведущий даже не пошевелил ни одним составом лица. Он поднял руку, повертел перед глазами, разглядывая дыру с каким-то отстранённым, почти научным любопытством. Словно не его ладонь. Словно реквизит. — Почему мы до сих идём вровень, товарищ? — зашипел он. Шипение вышло не таким, как всегда. Не дикторским, не эфирным. Будто в частоте что-то просело, будто выкрутили ручку настройки и сигнал стал глуше. Не хватало привычной звонкости, того самого треска, который Лёва уже научился распознавать как голос Второго. — Стоило мне прострелить ногу, как вы буквально через одну пулю прострелили её. — Ведущий опустил пробитую ладонь на стол, и кровь растеклась по трещине в дереве. — А позже, в порыве гнева, ещё и руку. Он затих. Лицо его оскалилось — не зло, не весело, а как-то... неправильно. Словно мышцы забыли, какое выражение им полагается носить в такой момент. — И почему всё время места сгибов? — Он перевёл взгляд с ладони на Лёву, и в его стеклянных глазах мелькнуло что-то Никовское — Фетиш? - Воу! Воу-ВОУ, это точно материал для эфира? Ведущий не ответил, его глаза закатились, а голова наклонилась вперед, будто бы он потерял сознание, однако его руки остались висеть перед ним. Рот его был открыт, будто он приготовился говорить но его резко выдернули из эфира. Треск, ТРЕСК, щёлк, ЩЁЛК, Хряч. По классу пошла волна чего-то спокойного, чего то безопасного...

***

Внутри было тихо. Не та тишина, что до взрыва Шестого. Другая. Спокойная. Выжидательная. Второй прервал молчание. — У нас буквально осталось две «жизни». Довольно. — Он стукнул кулаками по столу. По дереву пошли трещины. — Я готовил это тело не для того, чтобы оно подохло! Удар. Трещины... ещё трещины. — Я выдерну его из контроля, к чёрту, будь что будет. Удар. Стол раскололся надвое и исчез в пустоте. Второй вздохнул, посмотрел на свои руки, на место, где только что был стол, — и на лице его мелькнуло что-то похожее на горечь. — Мы никогда не пользовались им по назначению. Он должен был быть столом «совета». Но мы чёртовы индивидуалисты. Он повернулся к «экрану» — туда, где в серой дымке плавало изображение класса. Лёва сидел, замерев. Револьвер на столе. Рука тянется к плечу мальчика. Застыл. Ждал. — Готовьтесь к пришествию Первого. Я выдерну его из сна. Но... чуть позже. Он начал становиться прозрачным. Контуры его тела размылись, истончились, поплыли — и рядом с ним, прямо из воздуха, проступила другая фигура. Знакомая. С карандашом в волосах. Спамми. Его лицо было в шоке. Ни дикторского лоска, ни игривости. Рот приоткрыт, глаза растерянно метались по темноте. Он попытался что-то сказать — и не смог. Частота молчала. Второй, уже почти невидимый, бросил на него короткий взгляд. — Отдыхай. И исчез.

***

Тело мальчика затряслось, будто через него пропустили ток. Голова откинулась назад, и Лёва уже дёрнулся ловить, но тело само удержалось на стуле — каким-то чудом. Или не чудом. Или тем, что Ник назвал «охренительной удачей». — Приветствую тебя, Лев. Голос тихий. Как в самом начале, когда пацан шептал так, что никто не слышал. Но сейчас — чёткий. Твёрдый. Без треска, без помех. — Я известен тебе как Шестой. Это была дезинформация. Я — Второй, взявший себя в руки. Это я поднял руку в начале. Лёва... охренел. Он вспомнил тот момент. Когда только зашёл в класс, отстрелил замок для убедительности, обвёл глазами заложников — и наткнулся на пацана. Тихий. Серый. Глаза в пол. Но руку поднял. Первым. Единственным. И Лёва тогда ещё подумал: «Живой игрок». Теперь этот «живой игрок» сидел перед ним с прямой спиной. Идеально прямой, будто кол в позвоночник вставили. Взгляд непроницаемый. Глаза — те самые, зелёные, с болотным ядром — прищурились, спрятались под ресницами. Он не выглядел как Ведущий. Не выглядел как Ник. Совсем другой. Тот, кого Лёва не видел ни разу за все часы игры. — Второй, — повторил Лёва. Не вопрос. Просто попробовал слово на вкус. — А Ник говорил — ты фонил. Девять лет за штурвалом, и всё фоном. — Фонил. — Второй чуть склонил голову. — А теперь перестал. Лёва потёр переносицу. Происходящее в голове не укладывалось, но он уже понял: спорить с этим — всё равно что спорить с погодой. — И что теперь? Игра? Ты ж говорил, обещание было дано лично тобой. — Игра. — Второй кивнул. — Я не отказываюсь. Но теперь знай: я не стану подыгрывать, как Ведущий. Я согласился с правилами, и теперь только мне отвечать по ним. Ни Метте, ни Нику, ни Спамми, ни БогОму. Лёва молчал. Смотрел на него и понимал: вот теперь — точно всё. Шутки кончились. Эфир кончился. Перед ним сидел тот, кто девять лет был тенью, а теперь взял всё в свои руки. — Понял, — сказал он наконец. — Тогда... мой ход. Второй согнул локоть, приставил дуло. Щёлк. Пусто. Опустил револьвер на стол и поднял глаза на Лёву — всё те же, прищуренные, непроницаемые. — Я вижу по твоему лицу, и не только ему, у тебя есть тонны вопросов. Вываливай. Я есмь кладезь ответов. Лёва хмыкнул. «Есмь». Ник бы сказал «блядь, ну спроси уже». Ведущий развёл бы шоу на полчаса. А этот — «кладезь». Слово какое-то... церковное. Или музейное. — Я задам лишь несколько, — он получил жест «валяй» и решился: — Почему... я чувствую себя в безопасности? Второй чуть склонил голову. Тонкая складка на переносице — не раздражение, работа мысли. — Ты уже понял, что у нас, субличностей, имеются свои способности. Гиперболизированные, но всё же способности. У Спамми — спецэффекты. У Ника — удача. У БогОма — сделка с боженькой. У Метты - гибкость и сила. Он помолчал, сцепил пальцы в замок. — Моя способность в том, чтобы быть удобным для людей. Где человек чувствует себя удобней, чем в безопасности? Нигде. Безопасность — аура, что даёт мне быть скрытным, серым, неприметным. Лёва переваривал. Вспомнил, как Ник говорил: Шестой всегда фонил, его никто не замечал. Невидимость — не магия, а вот это. Удобно. Безопасно. Рядом с таким не дёргаешься. Он сам, Лёва, сидел тут с простреленным коленом и чувствовал себя... нормально. Почти привык. — Удобным, — повторил он. — Звучит хреново. — Таковым я создан. Был создан до раскола Первого. Второй приставил простреленную руку к глазу и посмотрел на Лёву через дыру. Кровь потекла по лицу — медленно, по скуле, по подбородку, — но ладонь он не убрал. Так и смотрел. Сквозь дыру. Сквозь красное. Лёва не отвёл взгляд. Уже научился. Небольшая заминка. Рука была убрана от лица и взяла оружие. Дуло — ко второй ладони. Щёлк. Пусто. Второй поморщился — не от боли, от чего-то другого, — и резко вскинул зарядник. Барабан пустой. — Видимо, мы потеряли счёт патронов, товарищ. — Он протянул целую руку к Лёве. — Не стой стуканом, я жду патроны. Лёва не привык к грубости от этого голоса. В нём не было оттенка цинизма — грубость была прямой. Как удар кулаком по столу: не чтобы разозлить, а чтобы привлечь внимание. Не как у Ника. Лёва полез в карман. Пальцы нащупали холодный металл — три патрона. Два блестящих, один тёмный, с царапиной на гильзе. Он вытряхнул их на ладонь и пересчитал. Три. Больше не осталось. — Держи. Он ссыпал патроны в подставленную ладонь. Пальцы Второго сомкнулись на металле. Движения точные, без суеты. Не как у Спамми, который вертел револьвер как игрушку. Не как у Ника, который обращался с оружием как с инструментом. Этот — как с данностью. Второй выщелкнул барабан, загнал патроны, провернул. Щёлк. Барабан встал на место. Он не стал крутить его для эффекта — просто закрыл и положил револьвер на стол дулом к стене. Придвинул к Лёве. — Твой ход. Ты последний заряжал — тебе и начинать. Лёва посмотрел на револьвер. Правую ладонь прострелили пять минут назад, и пальцы уже не гнулись. Он переложил оружие в левую — та тоже болела после прошлого раза, но хотя бы держала. Приставил дуло к левому плечу, туда, где рукав уже пропитался бурым. Если повезёт — пусто. Если нет — останется только голова. Щёлк. Пусто. Он выдохнул и подвинул револьвер Второму. Тот взял ствол правой рукой. Пальцы сомкнулись на рукояти — пока ещё целые. Поднёс дуло к правой ладони, к той самой, которую только что не прострелил. Посмотрел на Лёву сквозь прищур. — Симметрия, — сказал он. И нажал. Бах. — Симметрия... Теперь я стал как мой любимый персонаж — тот, кто говорит руками. Гастер. Лёва моргнул. Простреленная ладонь Второго дымилась, кровь капала на стол, а он сидел и говорил про какого-то Гастера. Какого, блядь, Гастера? Он открыл рот, закрыл, потом всё-таки спросил: — Кто? — Неважно. Вымышленный персонаж. Говорил руками. Теперь я — как он. Только... Он изначально был с такими руками. Больно, сука.