Откровения

— А ведь знаешь… — Рука вновь приблизилась к глазу. Видимо, теперь это его любимый жест. — У меня, в отличие от других, имени просто нет. — Как будто невзначай уронил Второй. — Как же ты будешь меня называть? Радио? Гастером? Меня абсолютно не волнует, но второе — каламбур — меня позабавит. Он снова смотрел на мужчину сквозь ладонь. Сквозь дыру. Сквозь красное. Края раны уже подсохли, запеклись бурой каёмкой, и теперь отверстие выглядело как странный глаз — не человеческий, не звериный, а что-то третье. Лёва видел сквозь него зелёную радужку, болотное ядро зрачка, и думал: блядь, он реально привык. Ещё час назад его бы вывернуло от такого зрелища. Сейчас — просто смотрел. Лёва хмыкнул. — Гастер. Идёт. — Запоминю. Второй наконец опустил руку. Кровь с ладони капнула на стол — одна тяжёлая капля, расплылась по трещине, смешалась с остальными лужицами. Он закрыл глаза. Не как Ник — тот закрывал, когда уставал и уходил в себя. Не как Спамми — тот закатывал их театрально, перед тем как выдать очередную реплику. Этот — просто. Без посыла. Без игры. Закрыл — и всё. Ресницы слиплись от подсохшей крови. Он не обратил внимания. Рука была резко вскинута в сторону Лёвы. Движение вышло хлёстким, без предупреждения. Не агрессивным — предупреждающим. Как вскидывают руку, когда хотят сказать «стой» или «замри». Но Лёва не успел ничего понять, потому что за дверью, в коридоре, уже рвануло: отборный мат, ругань, звуки борьбы — и всё это накатывало, как волна перед взрывом. От резкого движения из рукава Второго выпала сложенная шахматная доска. Старая, деревянная, с выцветшими клетками — такие уже лет двадцать не продают. Она вылетела прямиком в мужчину. Тот, от неожиданности, перевесил себя и шибанулся вниз со стулом — грохот, хруст, стул устоял, но Лёва оказался на полу, прижимая к груди эту чёртову доску, которая раскрылась на две половинки. Треснула ровно посередине. Старая вещь. Из кармана Второго, видимо. Сколько он её там носил? Год? Три? Девять? — Блядь, — сказал Лёва с пола. — Какого ху… Договорить не успел. За дверью послышалась очередь. Не одиночный выстрел — длинная, злая, пьяная очередь. Пули прошли сквозь дверь, как сквозь бумагу, превратив её в решето. Щепки полетели во все стороны. Там, где секунду назад был Лёва, в полу появились маленькие кратеры — дымились. Там, где сидел пацан, тоже. Но меньше. Словно стрелок не видел его и бил наугад, а нагад не работал. Лёва перекатился за стол, прижимая доску к груди — дурацкий, бесполезный щит, но хоть что-то. Грохот стих. За дверью — возня, глухой удар, мат Кэпа. Живой. Значит, порядок. Или почти. Второй сидел на стуле. Не сдвинулся. Только голова чуть наклонилась — он разглядывал дыры в спинке, в сиденье, в полу. Одна пуля прошла в сантиметре от его плеча. Он мог бы потрогать её пальцем, если бы захотел. Но не стал. Просто сидел и смотрел, как будто прикидывал траекторию. — Ты… как ты понял? — выдохнул Лёва. — Что он там. Что сейчас палить будет. Второй перевёл на него взгляд. Промолчал, щёлкнул пальцами — звук вышел сухой, как перелом ветки, — и дверь была окончательно выбита. Серый вошёл в кабинет размахивая автоматом. Позади него, в коридоре, были видны красные пятна на стене, на потолке и на потолке. Лёва не сразу понял, что это. А когда понял — кровь. Кровь того молодого пацана. Того, с которым говорил Спамми. Он пытался урезонить эту свинью. Не вышло.

«он был обычным студентом с горящим сердцем…»

Серый направил дуло на Лёву, активно разыскивая пацана глазами. Но тот словно испарился. В классе прошла волна «безопасного ощущения» — та самая, знакомая, плотная, как ватное одеяло, — но парня видно не было. Совсем. Серый крутил головой, вглядывался в углы, щурился на учеников — бесполезно. никакая ярость, никакой автомат, никакое желание убить не могли пробить эту простую, страшную способность: быть незаметным. Не невидимым — именно незаметным. Таким, на кого взгляд скользит и не цепляется. Таким, кого не существует, пока он сам не решит существовать. Серый стоял в дверном проёме, покачиваясь. Автомат в его руках ходил ходуном — то ли от ярости, то ли от выпитого, то ли от того и другого сразу. Глаза бегали по классу, выискивая пацана, но не находили. Он видел Лёву — распластанного на полу, с шахматной доской на груди. Видел учеников, вжавшихся в стены — тех самых, кого ещё утром считал просто «спиногрызами». Видел учительницу, которая закрыла лицо руками и не дышала. Но пацана не видел. Совсем. А волна безопасности всё шла. Густая. Плотная. Лёва чувствовал её каждой простреленной конечностью. И от этого становилось только страшнее. Потому что безопасность — это когда ничего не случается. А тут — случалось. Просто никто не мог это заметить. — Где он?! — заорал Серый, и дуло упёрлось Лёве в лоб. — Где этот сучёныш?! Я его щас… я его… Он не договорил. Потому что не знал, что именно он с ним сделает. Просто хотел. Очень. Так хотят только те, кого унизили, растоптали, выбросили, как мусор, — и они не могут придумать ничего, кроме как уничтожить источник унижения. Даже если этот источник — пацан с бумажной повязкой на ноге. Лёва смотрел на дуло и молчал. Не потому, что был смелым. А потому, что не знал ответа. Второй действительно исчез. Не вышел через дверь — та была перед глазами, и Серый стоял в проёме. Не спрятался под стол — Лёва лежал рядом и видел бы. Просто… растворился. Стал фоном. Тенью. Тем, чем был девять лет. И никто — ни Лёва, ни Серый, ни двадцать пять перепуганных заложников — не могли сказать, где он сейчас. — Я спросил! — Серый ткнул стволом сильнее, и Лёва почувствовал, как холодный металл вдавился в кожу. — Где. Он. Внезапно чьи-то руки накрыли его глаза. Но толку не было — глаза всё ещё были видны через отверстия в ладонях. Две дыры. Два окна. Сквозь красное Серый видел класс, видел Лёву на полу, видел собственные трясущиеся пальцы на спусковом крючке — и ничего не понимал. Руки начали давить на череп. Не сильно, но достаточно, чтобы головная боль поползла от висков к затылку — медленно, как ртуть по стеклу. — Безопасность… бывает опасна. Ты слишком в ней забылся, статист. Твоя нить настолько толста, настолько ровна. Ты никогда не познаешь истинной свободы от судьбы. Ты лишь пешка, нет — ты не отражаешься даже в моих глазах, что уж говорить о глазах Божьих. — Второй сделал паузу. Колени Серого начали пошатываться — не от страха, от чего-то другого. От невозможности стоять, когда тебе показывают, кто ты есть на самом деле. — Я позволю тебе узреть твою нить судьбы. Посмотри наверх, смерд. Серый только смог поднять глаза, как они напитались ужасом. Он увидел огромную, толстую трубу, которая распадалась на множество мелких нитей, что, как оказывается, окутывали его тело полностью. Он не мог отвести взгляд — просто стоял и смотрел, как его собственная судьба висит над ним, неподъёмная, предсказуемая, без единого изгиба. Нити обвивали его руки, ноги, шею. Он видел каждую. И каждая говорила ему одно и то же: ты никогда не выбирал. Тебя несли. Ты не живёшь — тебя живут. Пока он переживал очередной кризис, Второй убрал одну руку с его лица и медленно вытащил магазин из автомата. Передёрнул затвор — патрон вылетел, звякнул об пол, покатился под парту. Движения были скупыми, без суеты. Не как у бойца. Как у того, кто делал это сотни раз в голове, но никогда — руками. И теперь руки наконец слушались. — А теперь… — Второй встал перед Серым. Тот всё ещё смотрел вверх, на свою нить, и не замечал его. — Нет. Ноги, руки — всё испорчено. Бдыщ. Удар лбом об лоб. Короткий, сухой, без замаха — просто подался вперёд и встретил чужой лоб своим. Звук вышел глухой, будто треснуло что-то внутри, а не снаружи. Серый рухнул навзничь. Из рассечённого лба хлынула кровь, потекла по переносице, заливая глаза. Мальчик даже не дрогнул — только пошатнулся, приставил пару пальцев к месту удара, потёр. Кожа покраснела, но не лопнула. У него даже синяка не будет. Он опустился на корточки рядом с телом, посмотрел на Серого, на струйку крови, на остекленевшие от шока глаза. И в этом взгляде не было ни торжества, ни жалости. Только констатация. — Я не нарушаю заповедь. Но «не навреди» довольно давно устарела в этом мире. «Не убий» — вот эту заповедь отныне надо соблюдать. Люди… не понимают милосердия. Он оглянулся на класс. Ученики жались к стенам — кто-то плакал, кто-то просто смотрел в одну точку, кто-то, кажется, уже вообще ничего не соображал. Учительница беззвучно шевелила губами — то ли молитва, то ли нервное. В дверном проёме, за решетом двери, виднелось тело. Тот мужик, с которым говорил Спамми. Он пытался урезонить эту свинью. Лежал теперь в коридоре, и красные пятна на стенах и потолке были его. Второй поддался эмоциям и пнул тело. Точнее, голову. Носок мокасина глухо стукнулся о затылок Серого. Тот не отреагировал. Даже не застонал. — Лев. Звони, пиши — в общем, зови Кэпа. Пусть притащит патроны для нашей игры. — Он выщелкнул барабан револьвера, выпустил все оставшиеся пули в тело — не на убой, в конечности. Руки. Ноги. Каждая пуля легла ровно, скупо, будто он ставил точки в предложении. Ни одна не попала в туловище. Ни одна не задела голову. Только руки. Только ноги. — И заберёт это животное. Лучше — отдаст властям. Может, хоть донор из него хороший. Револьвер опустел. Барабан провернулся вхолостую. Он закрыл его, положил оружие на стол и посмотрел на Лёву. Тот всё ещё сидел на полу, прижимая к груди треснувшую шахматную доску. Пальцы побелели, вцепившись в дерево. Лицо было бледным — не от страха, от усталости. От всего сразу. — Ну? — сказал Второй. — Ты ещё не звонишь. И я отдаю полный отчёт своим действиям. То, что будет в будущем, — не мои проблемы. Я не уверен, что уйду живым. Так что… — он замолчал. Тело затряслось в беззвучном смехе — плечи ходили ходуном, голова дёргалась, но с губ не срывалось ни звука. А потом он заговорил. — Почему бы нам не снять маски, если перед смертью все равны? Это произнесли все. Одновременно. Голос Спамми — с треском, дикторский, громкий. Голос Ника — циничный, с хрипотцой, сквозь зубы. Голос Метты — гламурный, кокетливый, растягивающий гласные. Голос БогОма — тихий, молитвенный. И голос самого Второго — ровный, без эмоций, как метроном. Они наложились друг на друга, как старая запись, пущенная задом наперёд, и на секунду в классе стало холодно. Не от страха. От понимания. Лёва стряхнул с себя оцепенение, полез в карман за телефоном.