Откровения

Лёва стряхнул с себя оцепенение, полез в карман за телефоном. Телефона не было. Он похлопал себя по груди, по бёдрам, заглянул за пазуху — пусто. Зачем-то проверил карман штанов, хотя телефон туда не влез бы. Не влез. Зато пальцы наткнулись на монету — ту самую, что укатилась под стол, пока Ник метал орлы-решки. Как она попала в карман? Лёва не помнил. Автор тем более. — В левом внутреннем. Лёва замер. Голос прозвучал внутри головы, откуда-то из-за уха, из того места, где стоял Второй. Но рта тот не открывал. И голос был не его — циничный, хрипловатый. Ник. — Ты сейчас сказал это в моей голове? Второй перевёл взгляд — прищуренный, усталый — и ответил без эмоций: — Нет. Это Ник. Он прорывается. И тут же его лицо дрогнуло. Правая бровь поползла вверх, левая вниз, рот растянулся в знакомую дикторскую полуулыбку, и в горле зашуршал треск — частый, радостный, как у старого приёмника. — Ве-е-едущий фиксирует первую за сегодня передачу мыслей на расстоянии! — разнёсся по классу голос Спамми. — Рубрика «Чужой рот» набирает обороты! Дорогие слушатели, вы только вслушайтесь — Ник, наш бессменный техник, только что обратился к Лёве напрямую! Без динамика! Без помех! Это ли не триумф эфира? Щелчок. Хруст. Лицо застыло. Второй потёр переносицу и шумно выдохнул. — Они все хотят говорить. Сразу. Я держу, но это сложнее, чем я рассчитывал. — Держи, — бросил Лёва, набирая Кэпа. — А я пока позвоню. Гудок. Второй. Третий. Трубка взорвалась голосом Кэпа — громким, злым, с хрипотцой: — Да! Живой?! — Живой. Серый в отключке. Второй его вырубил. В коридоре труп — молодой парень, Слава с ним работал. Серый завалил. В трубке повисло молчание — не театральное, спаммивское, а глухое, как вата. Лёва услышал, как Кэп выдохнул сквозь зубы. Кажется, что-то упало. Кажется, опять. — Понял. Щас будем. Готовьте урода к транспортировке. И патроны принесу. Кэп, отбой. Писк. Второй наклонился и поднял с пола шахматную доску — ту самую, что раскрылась на две половинки и треснула. Сложил, провёл пальцем по трещине и замер. Смотрел долго — так смотрят не на вещь, а на воспоминание. — Первый подарил. Ещё до раскола. Я думал, она целая. А она сломана. И тут же его голос изменился — стал тише, мягче, без привычной ровности. Из горла вышел почти шёпот: — Господь ломает, чтобы собрать заново. Это не слом. Это шов. Лёва даже не удивился. Уже понял: БогОм. Всегда в такие моменты. Всегда курсивом. Всегда про Господа. Второй встряхнул головой, и лицо снова стало прежним — ровным, непроницаемым. — Прости. БогОм тоже здесь. Я уже не чистый Второй. Я смесь. Он сунул доску в рукав. Оттуда выпал носовой платок — тот самый, «для антенны». Лёва поднял, повертел в пальцах и молча протянул обратно. Второй взял, не глядя, и тоже сунул в рукав. Оттуда выпала лопатка для обуви. Лёва поднял и лопатку. Из другого рукава выкатился огрызок мела. Потом — точилка. Потом — ещё одна монета. Лёва переводил взгляд с предмета на предмет и чувствовал, как где-то в груди закипает смех. Не истерика — чистый, абсурдный смех, какой бывает только в три ночи, когда всё настолько плохо, что уже хорошо. — У тебя там склад? — спросил он, протягивая точилку. — Нет. Не склад. Второй убрал мелочь обратно — платок в один рукав, лопатку в другой, точилку в карман, монету за щёку, кажется, просто чтобы не выпала. — Я храню. Это разница. — В чём? — Склад — для барахла. Хранение — для важного. — И обувная лопатка — важное? Второй посмотрел на него сквозь прищур. Потом его левая рука вдруг взмыла вверх и изобразила в воздухе нечто вроде дирижёрского ритма. С губ сорвался кокетливый, растянутый голос: — Дорогуша, обувная лопатка — это ключ к комфорту! — проворковала Метта. — Ты никогда не носил туфли на размер меньше? Я носил. Я знаю. Щелчок. Хруст. Рука опустилась. Второй поморщился и потёр запястье. — Метта. Прости. Лёва уже не пытался удивляться. Он просто стоял и смотрел, как пацан с простреленными ногами, дырами в ладонях и шестью голосами в голове рассовывает по карманам огрызок мела, точилку и обувную лопатку. В этом была какая-то непередаваемая, дикая нормальность — такая, какая бывает только здесь, в захваченной школе, на исходе бесконечного декабрьского дня. — Знаешь, — сказал Лёва, — я, кажется, понял. Ты не клептоман. Ты просто собираешь всё, что может пригодиться. Как старый дед в гараже. — Как Первый, — поправил Второй. — Он тоже хранил. Всё. Даже то, что не нужно. Я перенял. — И что из этого тебе реально пригождалось? Второй задумался. Ровно на три секунды — Лёва успел сосчитать. Потом ответил: — Мел. Однажды Ник съел целую пачку. С тех пор ношу. — Зачем ты носишь мел, если Ник съел его один раз девять лет назад? — На всякий случай. Лёва хотел возразить, но осёкся. Потому что в дверном проёме уже стоял Кэп, а за его плечом маячил Слава с блокнотом и ручкой за ухом. Кэп обвёл взглядом класс, задержался на теле Серого, на лужах крови, на револьверах, на пацане, который как раз в этот момент вытряхивал из рукава очередную монету. Усы дёрнулись. Раз. Другой. — Докладывай, — бросил он Лёве. — Докладываю: Серый жив, но не боец. Тот труп в коридоре — ваш парень, Слава с ним работал. Патронов ноль. Телефон я нашёл. А он, — Лёва кивнул на Второго, — хранит мелки и обувные лопатки. Кэп перевёл взгляд на Второго. Усы дрогнули. — Это тот самый? — шёпотом спросил Слава, выглядывая из-за плеча Кэпа. — Тот самый, — подтвердил Кэп. — Но он… он выглядит иначе. Не как радио. Как… — Как Второй, — подсказал Второй. — Шестой. Всепомнящий. Тень. Фон. Выбирай. Слава открыл рот. Закрыл. Ручка за ухом дрогнула. Он явно хотел записать, но не знал, с чего начать. — У него реально шесть личностей? — спросил он шёпотом, повернувшись к Лёве. — Шесть, — кивнул Лёва. — И сейчас они все здесь. Прямо сейчас. Слушают тебя. Слава сглотнул и перевёл взгляд на Второго. Тот смотрел на него сквозь прищур — спокойно, оценивающе. Потом его лицо дрогнуло, и на нём расцвела широкая, почти радостная улыбка. — Слава! — загремел трескучий голос Спамми. — Коллега по цеху! Ты пишешь речи, я вещаю! Мы могли бы сделать потрясающую передачу! «Слово и Голос» — звучит же? Щелчок. Улыбка исчезла. Второй потёр переносицу. — Прости. Спамми прорвался. Слава стоял белый как мел — тот самый, что лежал у Второго в кармане. Блокнот дрожал в руках. Но в глазах его, где-то глубоко под страхом, загорелся огонёк. — Я… я могу записать? — спросил он. — Для истории. Для архива. Для… — Для эфира, — поправил Второй. — Записывай. Только учти: я не Ведущий. Я Второй. И я не вещаю. Я констатирую. Слава кивнул, открыл блокнот и застыл с ручкой наготове. Кэп тем временем опустился на корточки перед Серым. Проверил пульс на шее, приподнял веко. Хмыкнул. Потом вытащил из кармана горсть патронов — не пять, а прилично, штук восемь, блестящих, новых, — и ссыпал на стол рядом с револьверами. Металл звякнул о металл. — Этого, — он кивнул на Серого, — сейчас утащим. И того, в коридоре, тоже готовьте. А я пока заложников проверю. Вторые сутки без сна, как бы не начали отключаться. — Третьи, — поправил Второй. — Локдаун начался вчера. Сейчас за полночь. — Тем более. — Кэп поднялся, отряхнул колени и повернулся к двери. По пути плечом задел косяк — что-то упало. Автор уверен: опять. В класс зашли двое бойцов — тех самых, из коридора. Подхватили Серого под руки, поволокли к выходу. Тот застонал, но глаз не открыл. Лёва проводил его взглядом и перевёл глаза на стол. Восемь патронов. Два револьвера. Шахматная доска, торчащая из рукава Второго. Монета, которую он всё ещё сжимал в кулаке. — Твой ход, — сказал Второй. — Сейчас? — Лёва покосился на класс, на учеников, которые начинали приходить в себя после короткого забытья. — Сейчас. Я свой сделал. Ты — нет. Лёва выдохнул, опёрся на трость и подковылял к столу. Взял один из револьверов — тот, что был легче. Выщелкнул барабан. Пусто. Загнал два патрона, крутанул. Приставил к левому плечу — туда, где рукав ещё не пропитался бурым, а только начал. Нажал. Щёлк. Пусто. Выдох. Подвинул револьвер Второму. Тот взял ствол правой рукой — той, что с дырой в ладони. Пальцы сомкнулись на рукояти. Поднёс дуло к своему плечу — зеркально. Нажал. Щёлк. Пусто.