Чайка и Блестяшка

Если бы существовал учебник по биологии, описывающий фауну старшей школы Камомедай, то в разделе «Хищники» обязательно была бы отдельная статья, посвященная симбиозу двух конкретных особей, обитающих в кабинете 2-А. Их отношения классифицировались бы как «конкурентная агрессия с элементами повышенного шумового загрязнения». Вся школа уже знала: если где-то слышен звон бисера и следом резкий, как удар по мячу, мужской голос — это значит, что «Чайка» и «Блестяшка» снова выясняют отношения. Корай сидел на подоконнике в коридоре, закинув ногу на ногу, и с задумчивым видом вертел в пальцах маленькую заколку. Ярко-голубую. С крошечной хрустальной птичкой. Ту самую, которую Фудзимато Су обронила сегодня утром, когда влетела в класс за секунду до звонка, роняя учебники, пенал, а заодно и часть своих бесчисленных украшений. Он подобрал заколку чисто рефлекторно, хотел сразу швырнуть ей на парту с едким комментарием, но что-то остановило. Корай поднес заколку ближе к глазам, рассматривая птичку. Воробей. Точно не чайка. Он хмыкнул. Его губы, обычно сжатые в линию надменного превосходства или взрывного гнева, тронула едва заметная, ленивая усмешка. Ему нравилась эта вещица в руках. Нравилось осознавать, что у него есть то, что принадлежит ей. Это давало странное, щекочущее чувство контроля. Он решил, что не отдаст просто так. Пусть Су покрутится. Пусть поищет. Пусть её голубые глазищи, которые она так любит таращить на него с выражением «ну и придурок же ты, Чайколицый», наполнятся паникой. А потом он, как великодушный король, вернет пропажу. С процентами. Су тем временем носилась по коридору как угорелая. Она уже проверила класс, женскую раздевалку, даже зачем-то заглянула в столовую. Заколка была любимой, она приносила удачу на играх. Внутренний голос, тот самый, который она называла «мой персональный детектор идиотов», настойчиво зудел, указывая в сторону наглого белого затылка, виднеющегося в проеме окна. Она подошла со спины бесшумно, по-кошачьи, что было удивительно при её обычной шумности. И увидела свою заколку в его пальцах. Он вертел её, как трофей, и глупо улыбался. — Ограбление века, — раздался над ухом Корая её голос, пропитанный ядом пополам с весельем. — Чайка опустилась до банального воровства блестящих предметов. Гнездо стелишь? Корай даже не вздрогнул. Он ожидал её появления. Он медленно, нарочито лениво поднял на неё свои зеленые глаза, в которых плясали бесенята превосходства. — А, это ты, Блестяшка, — протянул он, выделяя новое прозвище голосом, словно только что его придумал. — А я смотрю, ты всю свою бижутерию по школе раскидала. Сорока ты, а не либеро. Тащишь всё, что блестит, в гнездо, а потом теряешь. Где реакция? Где контроль поля? Эх, Фудзимато, плохо тебя тренер гоняет. Су уперла руки в бока, карамельные волны волос взметнулись от резкого движения. Она смотрела на него снизу вверх, но ощущение было такое, будто она смотрит с высокой колокольни на мелкого воришку. — Моя реакция в порядке, в отличие от твоих манер, Хошиуми. И поле я контролирую отлично, просто не ожидала, что на моем пути встретится пернатый клептоман. Отдай. По-хорошему. Корай отклонился назад, опираясь спиной о раму, и поднял заколку высоко над головой. Он знал, что она не допрыгнет. Точнее, могла бы, с её-то гимнастической гибкостью, но сейчас она была в школьной юбке и в присутствии кучи народа. Играть в догонялки с пафосным нападающим на глазах у всей школы она не станет. Это был его ход. — По-хорошему? — переспросил он, и его голос стал ниже, наглее. — А ты попроси. Как полагается. Скажи: «Великий Хошиуми Корай, король подач и непревзойденный нападающий, чей прыжок выше Эвереста, будь так добр, верни жалкой либеро её побрякушку». Вокруг них уже начал собираться кружок зевак. Су почувствовала, как щеки заливает краска. Не от смущения — от гнева. Он опять выставлял её дурой. Она сделала глубокий вдох, призывая на помощь всю свою саркастичную выдержку. Её лицо разгладилось, и на нем появилась та самая лукавая улыбка, от которой у половины школьной команды поддержки бежали мурашки. Но не от страха, а от предвкушения, что сейчас кого-то размажут по стенке словесно. — Хорошо, — сказала она медленно, облизав губы. — О, великий и ужасный Хошиуми, чей рост в прыжке — единственное, что в тебе есть высокого. Чья подача иногда летит в корт, а иногда — в мир иной, пугая ворон. Верни, пожалуйста, мою вещь. Или я расскажу всем, что вчера на тренировке ты три раза подряд запутался в своих же ногах, пытаясь принять простой накат, и обозвал сетку нехорошим словом. А я всё видела из соседнего зала. Зеваки прыснули. Корай дернулся как от удара током. Его уши предательски покраснели. Откуда она знает?! Этого не мог видеть никто, кроме его команды! Неужели она специально подглядывала? Эта мысль заставила его сердце пропустить удар. Он опустил руку, и заколка оказалась на уровне её глаз. — Ты подглядывала за мной, Блестяшка? — спросил он, сузив глаза. Теперь в его голосе была не злость, а какое-то странное, острое любопытство. — Это уже переходит все границы. Сначала врываешься в мужской зал, потом следишь за тренировками. Уж не влюбилась ли ты? Су выхватила заколку из его ослабевших пальцев. Быстро, резко, как кошка лапой. Она прижала её к груди и посмотрела на Корая с выражением, в котором смешались торжество и абсолютное, космическое презрение. — Влюбилась? В чайку с манией величия? — Она фыркнула так громко, что эхо разнеслось по коридору. — Не льсти себе, Корай. У меня просто профессиональный интерес. Смотрю, как низкорослые нападающие компенсируют свои комплексы криками и клептоманией. Очень познавательно для будущего психолога. Она развернулась и пошла прочь, и её бисерные браслеты звенели особенно громко, как победный марш. Корай смотрел ей вслед, сжимая челюсти. Она назвала его по имени. Впервые. И использовала это как оружие. Чтобы ударить побольнее. Низкорослый. Комплексы. Психолог. — Да она же издевается! — прорычал он, спрыгивая с подоконника. — Ещё как, — хмыкнул его одноклубник, проходя мимо. — И тебе, кажется, нравится, приятель. Корай ничего не ответил. Он одернул воротник формы и зашагал в класс, снедаемый странным, горьким и в то же время будоражащим чувством. Ему хотелось её догнать, схватить за плечо, развернуть к себе и доказать... что доказать? Что он не низкорослый? Что он лучший? Что она ошибается насчет него? Но правда заключалась в том, что он и сам не знал, что хочет доказать. Ему просто хотелось, чтобы она смотрела на него. И не с этим её всезнающим сарказмом, а... по-другому. Как — он и сам пока не понимал. В классе он сел на свое место, сверля взглядом её затылок. Су, прекрасно чувствуя этот взгляд, прожигающий дыру в её аккуратно уложенных карамельных волосах, сидела неестественно прямо. Она победила в стычке, заколка была у неё, последнее слово осталось за ней. Но почему же так колотится сердце? И почему, когда он назвал её «Блестяшка», ей показалось, что это звучит не как оскорбление, а как... ну, как что-то личное? Только между ними. Урок начался, но ни он, ни она не слушали учителя. Корай рисовал на полях тетради воробья с заколкой в клюве. Су писала в своем блокноте список эпитетов к слову «идиот», и все они так или иначе были связаны с морем и пернатыми. Когда прозвенел звонок, Корай, проходя мимо, наклонился к самому её уху и шепнул, обдавая горячим дыханием: — Блестяшка. Твоя реакция на приеме — отстой. Я бы разбил твою защиту в два счета. И вышел, не дав ей ответить. Су замерла с открытым ртом, чувствуя, как горят уши, и как по спине пробежала дрожь. Война продолжалась. И, кажется, ставки в ней только что возросли до небес.