Дыхание судьбы

Ночной туман становился всё гуще, проникая сквозь стыки плотной ткани и смешиваясь с горьким пеплом остывающей жаровни. Блэйд замер посреди шатра. Его пальцы, затянутые в латную перчатку, медленно отпустили рукоять тяжелого меча. Оружие с сухим, глухим стуком вернулось в ножны, но багровый огонь в глазах генерала не погас — он лишь ушел глубже, превращаясь в холодный, расчетливый расплав. Наказывать мальчишку сейчас, срывая на нем злость за чужую трусость, было бы слишком просто. Кузнец сбежал, испугавшись неминуемой смерти, и это дезертирство ставило жирную точку на лагерной дисциплине. Блэйд не привык оставлять долги неоплаченными, а уж тем более — позволять какому-то рабочему скоту нарушать его прямые приказы. Генерал повернул голову в сторону низкой скамьи у огня. Дань Хэн спал беспокойно, свернувшись в тугой, беззащитный комок под тяжелой волчьей шкурой. Его бледное лицо, испачканное гарью и соленой речной водой, наполовину скрывали мокрые черные волосы. Он то и дело судорожно вздрагивал, утыкаясь носом в колени и прерывисто хрипя во сне. Лекарство Охотников и крепкий армейский отвар сделали свое дело — юноша увяз в глубоком, тяжелом забытьи, и даже недавний грохот брошенного на стол доспеха не смог вырвать его из плена кошмаров. Блэйд сделал два тяжелых, но удивительно бесшумных шага к скамье. Он наклонился, и его массивная тень полностью накрыла спящего мальчика. Ладонь генерала, мозолистая и грубая от меча, осторожно, почти невесомо скользнула под спину Дань Хэна, стараясь не задеть свежий, сочащийся кровью рубец от плети. Одним мощным движением Блэйд подхватил юношу на руки вместе с волчьей шкурой, бережно прижимая его хрупкое, дрожащее тело к своему стальному нагруднику. Мальчишка лишь жалобно всхлипнул во сне и неосознанно уткнулся лбом в холодный металл чужого плеча, ища тепла в этой морозной лагерной ночи. Генерал перенес свой трофей к огромной кровати. Мех серых шкур мягко принял Дань Хэна. Блэйд аккуратно уложил его на бок, лицом к стене, и натянул тяжелое шерстяное покрывало до самого подбородка, надежно укрывая его от ночных сквозняков. Он несколько секунд молча смотрел на затылок юноши, на то, как черные пряди разметались по подушке, а затем его губы тронула пугающая, жесткая ухмылка. — Спи, Дань Хэн, — едва слышным, вибрирующим шепотом произнес Блэйд. — Твоя «добыча» далеко не уползет. Я верну его в этот шатер. Живым. Чтобы ты сам видел, как он будет искупать свой долг. Развернувшись на каблуках, генерал стремительным шагом вышел наружу, и полог шатра с глухим стуком закрылся, оставляя юношу в звенящей, хрупкой тишине ночи. Снаружи лагерь легиона спал под покровом густого утреннего тумана. Костры едва тлели, бросая на палатки тусклые оранжевые отсветы. Блэйд шел по центральной аллее, чеканя каждый шаг, и часовые, завидев его массивную фигуру в полумраке, мгновенно вытягивались во фрунт, бледнея от страха перед его давящей аурой. Генерал направился прямиком к казармам легатов передового отряда — тех самых штрафников, которые не знали жалости и подчинялись только его железной руке. Полог казармы взлетел вверх от резкого удара сапога. — Подъем! — рявкнул Блэйд, и его низкий, рокочущий голос ударил по стенам, как молот по наковальне. — Десять человек — за мной. Оружие к бою, коней в седло. У нас дезертир. Солдаты похватались за клинки в долю секунды, не смея задавать лишних вопросов. Спустя пять минут отряд из десяти тяжеловооруженных всадников во главе с мрачным генералом уже летел галопом через южные ворота лагеря, растворяясь в непроглядной серой мгле. Блэйд правил конем одной рукой, уверенно ведя отряд по глубоким следам телеги, которые кузнец в панике оставил на размокшей лесной дороге. Генерал чуял страх своей жертвы за версту, и эта охота обещала быть быстрой. Ему не нужен был труп — приказ притащить эту тварь в лагерь живым не обсуждался. ... Утренний туман над лагерем легиона становился всё гуще, проникая сквозь плотные стыки фиолетового шелка и принося с собой сырую прохладу. В уединенном, охраняемом секторе Охотниц царила чуткая тишина, пока ее резко не нарушил далекий, но тяжелый и мерный топот кованых копыт. Отряд Блэйда возвращался с лесной дороги, медленно въезжая через центральные посты. Внутри изящного шатра Кафка даже не шелохнулась. Она сидела у небольшого столика, плавно расправляя складки своего темно-винного камзола. Ее глубокий, внимательный взгляд был устремлен на полог, за которым затихал гул коней. Рядом Серебряный Волк лениво откинулась на расшитые подушки, вертя в тонких пальцах короткий кинжал. Она прислушалась к суете легатов снаружи, коротко фыркнула и выплюнула соломинку. — Слышала? — Волк повела плечом, кивнув на выход. — Наш Генерал вернулся. И судя по звукам на плацу, легаты тащат кого-то тяжелого. Кузнеца своего он догнал. Живьем взял, как и собирался. — Блэйд редко уезжает из лагеря на рассвете без веской причины, — вкрадчиво отозвалась Кафка, и ее бархатный голос прозвучал пугающе тихо в полумраке. — Что еще шепчут солдаты, Волк? Слухи от центрального шатра доходят паршивые. Серебряный Волк перехватила нож за лезвие и ловко вонзила его в деревянный край сундука. На ее лице появилась циничная, недовольная ухмылка. — Слухи один безумнее другого, Каф. На плацу легионеры клянутся, что вчера в кузнице у северной окраины Блэйд застал этого великана прямо над мальчишкой. Кузнец-то решил, что перед ним новая пленная девка для утех, сорвал вещи, избил. Генерал выхватил свой тяжелый меч, был готов отрубить ему голову на месте. Но этот червь полз по грязным доскам, выл, вымаливал жизнь своего же насильника и орал, что сам во всем виноват. Лишь бы крови не было. Блэйд психанул, пощадил скотину, а мальчишку утащил к себе. Ночью кузнец дезертировал от страха, вот Блэйд на рассвете и сорвался с десятком солдат, чтобы вернуть беглеца. И ведь вернул. Сам мараться не стал, приказал легатам волочь его в лагерь. Кафка медленно опустила чашку с травяным настоем на столик. На ее безупречном лице впервые за долгое время отразилась тень подлинной, тяжелой тревоги. Пальцы едва заметно сжались. Она слишком хорошо помнила, каким хрупким, изломанным и бледным Дань Хэн сидел на ее софе всего день назад, как его тонкие ключицы и спина были усеяны синяками, а израненное тело дрожало от одного удушающего присутствия хозяина. — Этот мальчик совершает страшную ошибку, — задумчиво, с нарастающим беспокойством произнесла Кафка, поднимаясь со стула. — Он берет чужую вину на себя, надеясь остановить это вечное насилие вокруг, но не понимает... Блэйд не знает, что такое пощада. Раз кузнец посмел сбежать и нарушить приказ, Генерал заставит платить Дань Хэна. Он сделает его виноватым во всем хаосе лагеря. — Да ладно тебе так переживать, — Серебряный Волк лениво потянулась к своим приборам, проверяя сигнальные датчики периметра. — Мелкий до сих пор жив. Блэйд его ночью не тронул. Уложил по-любому на кровать, укрыл и ушел на охоту. Но сейчас Генерал вернулся, и легаты тащат связанного кузнеца прямиком к его порогу. В лагере начнется такой ад, что этот фарфоровый мальчик просто сойдет с ума от ужаса, когда откроет глаза. Кафка подошла к выходу из шатра и слегка отодвинула плотный полог, всматриваясь сквозь серый утренний туман в сторону огромного черного шатра генерала. Ее сердце сжималось от тяжелого предвкушения, но она знала: Блэйд — дикий собственник. Вмешаться сейчас в его дела — значит окончательно уничтожить Дань Хэна. ... Тяжелый, слаженный топот десяти легатских коней у порога центрального шатра окончательно разорвал хрупкую тишину утра. Дань Хэн резко открыл глаза, судорожно втянув ртом холодный воздух. Сердце забилось в ребра, как пойманная птица. Сознание возвращалось рывками, сквозь липкий туман лекарственного отвара. Юноша испуганно огляделся. Он лежал на огромной постели генерала, бережно укрытый тяжелым шерстяным покрывалом до самого подбородка, а жаровня рядом уже едва теплилась, бросая на стены тусклые серые тени рассвета. Блэйда внутри не было. Снаружи раздался громкий, сочный шлепок — легаты безжалостно сбросили с лошади на мокрую землю тяжелое, скованное цепями тело. Раздался глухой, полный животного ужаса стон, в котором Дань Хэн с растущим леденящим ужасом узнал голос вчерашнего кузнеца. Полог шатра резко взлетел вверх, и внутрь ворвался Блэйд. От его массивной фигуры в потемневших от утренней росы латах веяло яростным, удушающим жаром. Багровые глаза генерала горели диким, торжествующим огнем. — Затаскивайте эту падаль! — громовым голосом скомандовал Блэйд, даже не взглянув в сторону кровати. — Бросайте прямо здесь. Двое тяжеловооруженных легатов, тяжело дыша, поволокли по доскам пола огромного, вдребезги избитого кузнеца. Огромный палач, который еще вчера казался несокрушимой горой мяса, сейчас трясся всем телом, размазывая по деревянному настилу слезы, грязь и кровь. Его руки были туго стянуты за спиной грубыми пеньковыми канатами. Солдаты с глухим стуком швырнули дезертира на колени посреди шатра, прямо перед генеральским столом, и по первому знаку руки Блэйда беззвучно исчезли за пологом, оставив их наедине. Дань Хэн замер под покрывалом, боясь сделать даже вдох. Его израненная спина мгновенно отозвалась ноющей болью, а пальцы судорожно впились в ткань постели. Блэйд медленно, с хрустом снял с рук латные перчатки и бросил их на стол. Каждая секунда этой звенящей тишины давила на присутствующих многотонным прессом. Генерал повернулся к кровати, и его тяжелый, собственнический взгляд намертво пригвоздил Дань Хэна к месту. На жестких губах мужчины расплылась пугающая, хищная ухмылка. — Проснулся, мой маленький ? — вкрадчиво, с опасной хрипотой в голосе произнес Блэйд, делая шаг к постели. — Вчера ты ползал передо мной в грязи. Ты брал на себя грехи этого скота, умоляя сохранить ему жизнь. Ты так отчаянно хотел быть его спасителем. Посмотри на него теперь. Дань Хэн, преодолевая сковывающий конечности страх, медленно приподнялся на локтях, переводя затуманенный взор на кузнеца. Тот стоял на коленях, низко опустив голову, и мелко, прерывисто всхлипывал, не смея поднять глаз на своего господина. — Он сбежал, Дань Хэн, — Блэйд резко подошел к кузнецу и с силой наступил тяжелым сапогом ему на скованные за спиной ладони, заставив великана взвыть от острой боли. — Нарушил мое прямое слово. Предал твою драгоценную жалость. Я обещал тебе, что верну его живым, и я держу свои обещания. Он твой, мальчик. Вся эта трусливая, грязная тварь — в твоем полном распоряжении. Генерал наклонился, выхватил из-за пояса острый армейский кинжал и с глухим звуком вонзил его в половицу прямо перед коленями Дань Хэна, который от испуга инстинктивно подожал под себя ноги. — Возьми клинок, — ледяным, не терпящим возражений тоном приказал Блэйд, нависая над юношей. — Ты взял его вину на себя, а значит, теперь ты сам решишь, как этот долг будет оплачен. Либо ты накажешь его своей рукой за то, что он сделал с тобой вчера, либо я сниму с него кожу на плацу прямо сейчас, и его предсмертные крики ты будешь слушать до самого заката. Выбирай. Дань Хэн замер, неотрывно глядя на рукоять кинжала, которая всё еще мелко вибрировала, глубоко увязнув в темном дереве половицы. Багровые отсветы умирающей жаровни скользили по острому лезвию, превращая его в зловещую, кровавую полосу. Юноша чувствовал, как к горлу подступает удушливая, липкая паника. Каждый нерв в его измученном теле кричал от ужаса. Блэйд снова ставил его перед чудовищным, извращенным выбором, ломая его суть, его мораль и заставляя стать частью этого бесконечного круга лагерной жестокости. Секунды тянулись невыносимо медленно. Связанный кузнец на полу заскулил еще громче, расслышав приказ генерала, и попытался ткнуться лбом в грязные доски, безмолвно моля хрупкого пленника о пощаде. Дань Хэн медленно, судорожно выдохнул. Его бледные пальцы, до белизны сжимавшие шерстяное покрывало, дрогнули. Он не потянулся к оружию. Вместо этого юноша резко, словно преодолевая огромное физическое сопротивление, отвернулся от клинка, уставившись в глухую стену шатра. Он зажмурился так сильно, что заболели виски, и начал отчаянно, мелко качать головой из стороны в сторону. Черные спутанные волосы рассыпались по его плечам, скрывая бледное, искусанное лицо от тяжелого, давящего взгляда хозяина. — Нет... — сорванным, едва слышным шепотом выдавил из себя Дань Хэн, продолжая упрямо качать головой. — Нет, генерал... Я не возьму его. Я не стану этого делать. — Что ты сказал? — голос Блэйда опустился до леденящего, вибрирующего рокота. Пространство шатра мгновенно сузилось, заполняясь густой, удушающей аурой генеральского гнева. Мужчина сделал шаг вперед, и тяжелая подошва его сапога с хрустом задела рукоять вонзенного кинжала. Блэйд не привык к неповиновению. То, что этот хрупкий, избитый мальчишка, едва держащийся на ногах от боли, смел раз за разом перечить его железной воле, приводило генерала в яростное бешенство, смешанное с диким, извращенным азартом. — Посмотри на меня, Дань Хэн, — Блэйд протянул руку, грубо и властно схватил юношу за подбородок, вынуждая его повернуть голову обратно. Пальцы генерала впились в нежную кожу до темных пятен, фиксируя лицо пленника. Дань Хэн распахнул потемневшие от слез и страха глаза, но даже сейчас, встречаясь взглядом с безумным багровым пламенем Блэйда, он продолжал едва заметно, упрямо качать головой, отказываясь принимать правила этой кровавой игры. — Эта мразь вчера едва не разорвала тебя на части, — прорычал Блэйд прямо ему в губы, обдавая горячим дыханием. — Отрезав ему пальцы или выколов глаз, ты бы вернул себе крохи своей растоптанной гордости. Но ты выбираешь трусость? Ты выбираешь жалость к тому, кто побежал сдавать тебя легатам при первой возможности? — Это не трусость... — сквозь слезы, едва дыша от железной хватки на своей челюсти, прохрипел Дань Хэн. — Если я возьму нож... я стану таким же, как вы. Таким же, как все в этом лагере. Казните его сами, если ваше безумие требует крови... но мою душу вы в это не втянете. Блэйд замер, вглядываясь в потемневшие, полные горьких слез глаза Дань Хэна. Внутри генерала всё еще клокотала дикая, первобытная ярость, требующая немедленной крови, но эти тихие, хлесткие слова юноши подействовали на его изломанный разум странным, отрезвляющим образом. Гордость пленника, которую Блэйд так яростно пытался растоптать, сейчас сверкала ярче любого драгоценного клинка. И этот отчаянный, чистый отказ становиться палачом вызывал у генерала извращенное, собственническое восхищение. Хватка на подбородке Дань Хэна внезапно изменилась. Блэйд не отпустил его, но пальцы перестали давить до боли, почти ласково огладив бледную щеку. Прежде чем юноша успел осознать эту перемену, Блэйд резко подался вперед. Он накрыл искусанные, распухшие губы Дань Хэна быстрым, жестким и собственническим поцелуем. В этом коротком движении не было нености — лишь властное, неоспоримое клеймо хозяина, забирающее последнее дыхание и ставящее жирную точку в их споре. Дань Хэн задушено охнул, инстинктивно вжавшись спиной в подушки, но Блэйд тут же отстранился. Генерал медленно поднялся во весь рост, возвышаясь над кроватью. На его жестких губах заиграла пугающая, довольная ухмылка. Безумный багровый огонь в его глазах утих, сменившись холодным, торжествующим спокойствием хищника, который получил от своей добычи именно то, что хотел. — Ты удивительно упрям, мой маленький архивариус, — вкрадчиво, почти шепотом произнес Блэйд, глядя на тяжело дышащего, дезориентированного юношу. — Но мне это даже нравится. Генерал резко развернулся на каблуках тяжелых сапог, повернувшись спиной к кровати. Его взгляд упал на кузнеца, который всё еще жалко сжимался на полу, пачкая доски слезами и не вея своему внезапному спасению. Но пощады не было. Ухмылка мгновенно исчезла с лица Блэйда, уступив место ледяному, смертоносному презрению. — Эй! — оглушительно грохнул голос генерала на весь шатер, заставив великана испуганно вздрогнуть. — Зайдите сюда! Полог шатра мгновенно взлетел, и внутрь быстрыми, четкими шагами вошли двое легатов, застыв в ожидании приказа. — Вынесите этого пса вон, — ледяным, не допускающим возражений тоном скомандовал Блэйд, небрежно кивнув на связанного дезертира. — Тащите его на центральную площадь лагеря. Вынесите его и готовьте к казни перед всем легионом. Смутьянам и трусам здесь не место. Пусть палачи разводят костры и готовят плаху к моему приходу. Кузнец, услышав страшные слова, истошно закричал и попытался вырваться, но легаты без лишних слов мертвой хваткой скрутили обмякшего гиганта. Они грубо поволокли его к выходу, пачкая грязью доски пола. Скрип цепей, тяжелые шаги и затихающие, полные животного ужаса вопли дезертира вскоре скрылись в утреннем тумане лагеря. Блэйд медленно подошел к столу, выдернул из половицы вонзенный кинжал и с тихим щелчком вернул его в ножны на поясе. Обернувшись, он бросил последний, тяжелый взгляд на Дань Хэна, который всё еще мелко дрожал под покрывалом, прижимая пальцы к горящим после поцелуя губам. — Отдыхай, — коротко бросил генерал, застегивая портупею. — Скоро начнется развод. Развернувшись на каблуках, Блэйд тяжелым шагом вышел из шатра, и плотный полог с глухим стуком захлопнулся за ним, отрезая внутреннее пространство от утренней стужи. Едва тяжелые шаги генерала стихли снаружи, Дань Хэн обессиленно упал обратно на подушки, шумно и прерывисто выдыхая скопившийся в легких воздух. Все его тело немилосердно выло. Израненная спина, стянутая бинтами грудь и разбитое лицо горели тупой, изнуряющей болью, но самым невыносимым было ощущение чужих губ на своей коже — жесткое, неоспоримое клеймо хозяина, которое, казалось, выжгло на нем вечный след покорности. Юноша судорожно стер ладонью остатки влаги с губ, чувствуя, как по щекам снова катятся горячие, беззвучные слезы. Снаружи лагерь штрафников в ту же секунду пришел в яростное движение. До ушей Дань Хэна донеслись резкие, металлические удары колокола, созывающие легион на центральную площадь. Послышался нарастающий, грозный гул сотен солдатских голосов, топот тысяч кованых сапог по мерзлой земле и грубые, лающие выкрики легатов, выстраивающих отряды в каре. Весь этот безжалостный шум войны тяжелым прессом обрушился на оставшегося в одиночестве юношу. Где-то там, на площади, палачи уже разводили костры и готовили плаху для кузнеца. Дань Хэн до боли сжал зубы, инстинктивно подтягивая колени к груди и с головой укутываясь в тяжелое шерстяное покрывало. Он изо всех сил прижал ладони к ушам, отчаянно пытаясь отгородиться от внешнего мира, заглушить этот нарастающий кошмар, но плотная ткань шатра плохо задерживала звуки. Каждая минута ожидания предсмертных криков человека, чью жизнь он так отчаянно и глупо пытался вымолить, превращалась для него в изощренную, медленную пытку. Шатер Блэйда, еще ночью бывший для него относительным убежищем, теперь казался душным, пропитанным запахом гари и полыни склепом, где юноше оставалось лишь безмолвно считать секунды до начала неминуемой, кровавой расправы. ... Внезапно яростный гул толпы снаружи резко оборвался. На лагерный плац опустилась звенящая, мертвая тишина, от которой у Дань Хэна перехватило дыхание. А в следующее мгновение плотную ткань шатра насквозь прошил истошный, захлебывающийся крик кузнеца, полный животного, первобытного ужаса. Тяжелый металл палаческого орудия глухо звякнул, ставя жирную, кровавую точку в истории дезертирства. Толпа штрафников мгновенно взорвалась диким, одобрительным улюлюканьем и грохотом оружия о щиты. Дань Хэн судорожно всхлипнул, еще сильнее вжимаясь в постель. Его воля, гордость и вера в человеческое милосердие были окончательно растоптаны этим звуком. Прошел почти час, прежде чем лагерная площадь полностью опустела и солдаты разошлись по своим постам. Полог шатра резко взлетел вверх, впуская внутрь поток сырого воздуха, пропитанного запахом гари, полыни и свежей крови. Блэйд вернулся. Его тяжелые доспехи были покрыты каплями утренней росы и зловещими темными брызгами. Генерал тяжело, шумно дышал, а его багровые глаза всё еще безумно полыхали диким азартом законченной охоты. С глухим, пугающим стуком Блэйд швырнул свой тяжелый меч на дубовый стол, даже не заботясь о том, что пачкает мебель. Он медленно повернулся в сторону кровати, хищно раздувая ноздри и чеканя каждый шаг тяжелыми армейскими сапогами. На его иссеченном шрамами лице расплылась пугающая, торжествующая ухмылка хищника, который полностью подчинил себе чужую судьбу. Генерал подошел к постели и одним мощным движением грубо сорвал шерстяное покрывало с бледного, заплаканного лица юноши. Дань Хэн даже не попытался защититься или отползти — он лежал неподвижно, уставившись в пустоту потемневшими, мертвыми глазами. — Всё кончено, Дань Хэн, — ледяным, вибрирующим рокотом произнес Блэйд, наклоняясь к самому его лицу. — Твоя лагерная мразь получила по заслугам. Твой долг закрыт. Мужчина протянул руку, грубо, но без прежней ярости перебирая пальцами мокрые черные волосы юноши, заставляя его слегка приподнять голову и посмотреть на своего хозяина. Запах гари и свежей крови, исходивший от доспехов генерала, ударил ему в ноздри, вызывая приступ удушливой тошноты. В его потемневших глазах, устремленных на залитый темными брызгами нагрудник Блэйда, отразился неподдельный, глубокий ужас. Этот запах напоминал ему о только что оборвавшейся жизни кузнеца, о ледяной реке и о том, что вся эта лагерная бойня теперь навсегда связана с ним самим. Юноша с трудом сглотнул вставший в горле ком и несмело, дрожащими пальцами коснулся тяжелого запястья генерала, умоляюще всматриваясь в его безумные багровые глаза. — Генерал… Пожалуйста… — сорванным, едва слышным шепотом выдавил из себя Дань Хэн, и новые слезы быстро покатились по его бледным, исхудалым щекам. — Разрешите мне… искупаться. Снова. Пожалуйста, смойте это… уберите этот запах. Я не могу… я задыхаюсь. Он говорил прерывисто, почти бредил, мелко качая頭 головой и инстинктивно пытаясь отстраниться от стальной брони, пахнущей смертью. Дань Хэн готов был вытерпеть всё: новую порцию ледяной воды, грубые руки, даже тяжелые шкуры, лишь бы очистить этот шатер и себя от удушливого шлейфа только что произошедшей казни. Он умолял так отчаянно, словно чистая вода могла смыть не только чужую кровь с лат его хозяина, но и ту страшную вину, которая тяжелым камнем легла на его собственную душу. Блэйд замер, сверху вниз разглядывая своего сломленного, дрожащего «трафея». Его ноздри хищно дрогнули, улавливая исходящий от мальчика страх. Услышав эту слабую, паническую просьбу, генерал не разозлился — на его жестких губах снова появилась пугающая, довольная ухмылка. Ему нравилось видеть Дань Хэна таким: ищущим его дозволения, полностью зависимым от его воли и ломающимся под грузом лагерной реальности. — Хочешь смыть грехи своего кузнеца? — вкрадчиво, с опасной хрипотой протянул Блэйд, медленно выпуская его волосы из пальцев, но тут же перехватывая юношу за тонкую, беззащитную шею. — Вода в реке сегодня еще холоднее, чем вчера. Ты уверен, что выдержишь это снова? — Да… пожалуйста… — едва слышно прохрипел юноша, зажмуриваясь, чтобы не видеть темных капель на чужой броне. — Какая угодно вода. Только уберите этот запах. Позвольте мне смыть это. Блэйд хмыкнул, удовлетворенный такой степенью покорности. Не выпуская Дань Хэна, он скользнул взглядом по его бледной коже, подмечая, как сильно того бьет крупная, непрекращающаяся дрожь. Тащить мальчишку со свежим рубцом на спине обратно к лесной реке в утреннюю стужу означало бы просто добить его воспаленное тело. А генерал не собирался портить свой любимый трофей раньше времени. — К реке мы не пойдем, — ледяным тоном отрезал Блэйд, разжимая пальцы на его шее. — Ты останешься здесь. Генерал резко развернулся на каблуках тяжелых сапог и зловеще рявкнул в сторону выхода из шатра, заставив Дань Хэна вздрогнуть от громового голоса: — Эй! Живо тащите сюда чаны с горячей водой! И пошевеливайтесь, если не хотите составить компанию вашему бывшему мастеру на плацу! Снаружи лагеря тут же послышалась испуганная суета легатов и топот ног. Солдаты летели выполнять приказ со всей возможной скоростью, прекрасно зная, что Блэйд шутить не станет. Уже через несколько минут полог шатра взлетел, и четверо рядовых, согнувшись под тяжестью, занесли огромную дубовую бадью, после чего начали спешно наполнять её исходящей густым паром водой. Пар мгновенно заполнил сырое пространство шатра, смешиваясь с запахом гари и горьких трав. Как только слуги в панике покинули жилище, Блэйд медленно подошел обратно к кровати. Он грубо подхватил Дань Хэна под мышки, легко сдергивая его хрупкое тело с меховых шкур. Босые ноги юноши коснулись пола, и он едва не упал от слабости, но жесткая хватка генерала намертво удерживала его на весу. Блэйд подвел пленника к дымящейся бадье и, не говоря ни слова, ухватился за край его одежды, намереваясь одним сильным рывком сорвать её с израненного тела, чтобы бросить юношу в воду. Ткань с треском натянулась. Дань Хэн, до этого находившийся в полузабытьи, резко распахнул глаза. Паника вспыхнула внутри него с новой силой. Перед глазами мгновенно пронеслись кошмарные воспоминания о вчерашнем дне в кузнице, где с него точно так же грубо срывали вещи перед насилием. Дикий, первобытный стыд и страх заставили его тело действовать на инстинктах. — Ой, нет... нет, не надо! — испуганно вскрикнул Дань Хэн, судорожно вцепившись обеими руками в ворот своей рубахи и пытаясь перехватить тяжелые пальцы генерала. — Пожалуйста, генерал, не надо... Я сам... я сам сниму! Не рвите... Юноша мелко задышал, отчаянно вжимая голову в плечи и умоляюще снизу вверх глядя на Блэйда сквозь пелену свежих слез. Его пальцы дрожали настолько сильно, что он едва мог удерживать ткань, но он продолжал слабо сопротивляться, умоляя хозяина не применять к нему прежнюю лагерную грубость. Блэйд на мгновение замер, чувствуя, как хрупкие, ледяные от страха пальцы Дань Хэна судорожно вцепились в его запястье. Генерал сверху вниз разглядывал своего пленника, ловя каждый судорожный вздох и замечая, как бешено бьется жилка на его бледной шее. Дикая, слепая ярость после казни уже улеглась, уступив место холодному, извращенному чувству абсолютного триумфа. Мальчишка больше не бунтовал, он не смотрел волком — он умолял. И эта покорность, смешанная с паническим страхом, приносила Блэйду почти физическое удовольствие. Мужчина медленно, с легким хрустом разжал свои тяжелые пальцы, выпуская измятый ворот чужой рубахи. На его иссеченном шрамами лице снова промелькнула едва заметная, жесткая ухмылка. — Сам, значит? — вкрадчиво, с опасной хрипотой протянул Блэйд, делая полшага назад, но не сводя с юноши плотоядного, давящего взгляда. — Хорошо. Раздевайся. Посмотрим, насколько быстро ты умеешь подчиняться без плети. Дань Хэн обессиленно выдохнул, едва не упав на колени от внезапно отхлынувшего напряжения. Его руки тряслись так сильно, что пальцы соскальзывали с мелких завязок и пуговиц. Он чувствовал себя абсолютно голым под этим тяжелым, раздевающим взглядом генерала, который стоял над ним нерушимой стальной скалой и мысленно считал каждую секунду. Кожа на спине, стянутая бинтами, болезненно заныла, когда Дань Хэн стал медленно, преодолевая жжение в мышцах, стягивать через голову пропотевшую, испачканную гарью ткань. Каждое движение давалось с трудом. Когда одежда наконец с тихим шорохом упала на грязные половицы пола, юноша остался стоять перед хозяином полностью беззащитным, стыдливо пытаясь прикрыть руками бледную грудь и искусанные губы. Свежий, багровый рубец на его лопатках отчетливо выделялся на фоне светлой кожи, напоминая о недавнем наказании. Блэйд хищно окинул взглядом его измученное тело, задерживая взор на свежей мази и синяках, оставленных кузнецом, а затем молча указал тяжелым подбородком на дымящуюся дубовую бадью. Дань Хэн не заставил себя ждать. Шагнув вперед на подкашивающихся ногах, он поспешно перелез через высокий деревянный край и с головой погрузился в горячую воду. Горячий пар мгновенно окутал его лицо. Жаркая влага обожгла израненную спину, заставив юношу задушено охнуть и крепко зажмуриться, но уже через мгновение боль сменилась спасительным, тягучим онемением. Он сжался на дне бадьи, обняв руками колени и пряча лицо в поднимающемся паре, который наконец-то начал вытеснять из его мыслей удушливый, стойкий запах крови и лагерной смерти. Генерал проводил его взглядом, а затем медленно повернулся к столу. Он начал одну за другой снимать свои тяжелые, испачканные темными брызгами латы, со зловещим металлическим стуком сбрасывая их на пол и оставаясь в одной лишь свободной нижней рубахе. Блэйд бросил последнюю деталь тяжелого доспеха на деревянный настил, и в шатре снова воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь мерным всплеском воды и тяжелым, прерывистым дыханием Дань Хэна. Генерал остался в одной лишь свободной черной рубахе с расстегнутым воротом. Без лат его фигура казалась еще шире, а шрамы на сильной шее и груди зловеще потемнели от тепла, исходившего от жаровни и бадьи. Он медленно, почти бесшумно подошел к дубовой кадушке. Дань Хэн вздрогнул, почувствовав, как массивная тень хозяина снова накрыла его с головой. Юноша еще сильнее вжал голову в плечи, ожидая, что сейчас его грубо выдернут из спасительной горячей влаги, но Блэйд сделал то, чего пленный архивариус никак не мог ожидать от дикого генерала. Блэйд опустился на одно колено прямо у края бадьи. Его огромные, покрытые мозолями от меча ладони медленно опустились в воду, заставив Дань Хэна испуганно замереть. Мужчина аккуратно зачерпнул горсть горячей воды и плеснул ее на спутанные, черные волосы юноши, бережно смывая с них остатки лагерной копоти, дорожной грязи и речной соли. Затем его пальцы мягко скользнули в густую шевелюру Дань Хэна. Движения Блэйда были удивительно точными и осторожными — он массировал кожу головы, стараясь не причинить мальчику лишней боли и не дергать за пряди. Горячая вода то и дело стекала по бледному лицу Дань Хэна, смешиваясь с его беззвучными, горькими слезами. Юноша затаил дыхание, боясь даже шелохнуться. Эта внезапная, несвойственная палачу аккуратность пугала его едва ли не сильнее, чем недавняя ярость с плетью наперевес. Каждое прикосновение мозолистых пальцев отзывалось в теле Дань Хэна странной, тягучей дрожью покорности. — Расслабься, — негромко, с непривычной глухой хрипотой приказал Блэйд, заметив, как сильно натянулись струны мышц на тонкой шее пленника. — Твоя грязь мне в этом шатре не нужна. Генерал продолжал плавно и методично промывать длинные темные пряди, аккуратно распутывая их своими крупными пальцами. Запах гари и крови, который так мучил Дань Хэна, постепенно растворялся, уступая место чистому пару и горьковатому аромату мыльного корня, который Блэйд взял со стола. Юноша медленно закрыл глаза, чувствуя, как под действием теплой воды и этих размеренных движений из его измученного тела каплями выходят остатки дикого предрассветного ужаса. Он полностью отдал себя во власть этих сильных рук, понимая, что его жизнь и его чистота теперь целиком зависят от прихоти этого безумного мужчины.