Высота

Это случилось в середине января. Дни тянулись серой чередой. Илья почти не выходил из квартиры — только в школу и обратно, и то под присмотром Пети. Друзьям он врал, что болеет, что занят, что не может. Вадим звонил всё реже — чувствовал, наверное, что от него отгораживаются. Илья каждый раз сжимал телефон в руке и не отвечал. Ему было стыдно. Не перед Вадимом — перед собой. Потому что он знал, что происходит что-то неправильное, но не мог остановиться. Каждый раз, когда он думал о том, чтобы уйти, Петя делал что-то такое, что цепляло его обратно. Улыбался. Гладил по голове. Говорил: «Ты моё солнце». И Илья таял, как воск, забывая про все запреты, про все тревожные звоночки. Но в тот вечер Петя вернулся другим. Илья ждал его до одиннадцати. На столе остывал ужин — курица с рисом, которую Петя любил. Илья сидел на кухне, накручивал прядь белых кудрей на палец и смотрел в телефон. Без интернета — Петя отключил его на прошлой неделе, «чтобы не отвлекался от учёбы». Остались только звонки и смс. Когда в замке щёлкнул ключ, Илья выдохнул с облегчением. — Петь? Ты где пропадал? Я волновался. Дверь открылась. Петя вошёл — и Илья сразу понял, что что-то не так. Он шатался, опираясь плечом о косяк. От него разило водкой — резко, удушающе, так, что перехватывало дыхание. Волосы были растрёпаны, глаза блестели мутным, нездоровым блеском. — Петь, ты пьяный? — Илья встал из-за стола, сделал шаг навстречу. — Пьяный, — Петя усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего от того Пети, которого Илья знал. — А ты что, будешь меня судить? Ты? Школьник, который живёт у меня на шее? — Я не сужу, я просто... — Просто, просто, — Петя шагнул вперёд, и Илья инстинктивно отступил. — А знаешь, что я сегодня узнал? Твой дружок Вадим звонил тебе. Пять раз. Пока тебя не было дома. А ты говорил, что не общаешься с ним. — Я не общаюсь, — голос Ильи дрогнул. — Он сам звонит, я не беру трубку. Посмотри, я не отвечал ни разу. — Ах, не отвечал? — Петя приблизился вплотную. Запах алкоголя ударил в лицо, и Илья зажмурился на секунду. — А если бы я не забрал твой телефон, ты бы отвечал? Да? Переписывался бы с ним? Встречался? — Нет! Петь, ты пьян, ты не соображаешь, что говоришь. Давай я уложу тебя спать, а завтра поговорим... Петя рассмеялся. Коротко, резко, как выстрел. — Уложишь меня спать? Как заботливый маленький муж? Ты даже не представляешь, что мне нужно, Илья. Совсем не представляешь. Он схватил Илью за плечо — грубо, больно, пальцами вдавливаясь в ключицу. Илья дёрнулся, но Петя был сильнее. Гораздо сильнее. Он толкнул Илью к стене, прижал спиной к обоям, заломил руки над головой. — Петь, — прошептал Илья, и в его голосе был страх. Настоящий, животный страх, которого он не чувствовал с детства, с того самого раза в подвале. — Петь, прекрати. Ты напугал меня. — А ты напугал меня, — прошептал Петя в ответ, и его дыхание, горячее и спиртное, обожгло щёку Ильи. — Когда переписываешься с другими. Когда врёшь мне. Когда заставляешь сомневаться. Ты не представляешь, как это больно — сомневаться в том, кого любишь. — Я не давал тебе повода... — Заткнись. Петя ударил его. Не сильно — скорее для острастки, по щеке открытой ладонью. Но Илья всё равно вскрикнул — не от боли, от неожиданности. От того, что Петя, который целовал его в лоб и называл солнцем, теперь бил его. — Заткнись, — повторил Петя. — Ты мой. Ты сам сказал — навсегда. Я хочу тебя. Сейчас. Не смей отказывать. Илья попытался вырваться. Дёрнулся, ударил ногой, попал по голени. Петя зарычал — как зверь, не как человек — и с силой швырнул Илью на пол. Голова ударилась о ножку стола, перед глазами поплыли звёзды. — Не надо, — прошептал Илья, пытаясь отползти. — Пожалуйста. Петя, пожалуйста... Но Петя уже навалился сверху. Стянул штаны — грубо, рвано, не обращая внимания на то, как Илья бьётся под ним. Илья кричал. Он кричал громко, надрывно, но в этой квартире звукоизоляция была хорошая — соседи не слышали. Или не хотели слышать. Боль была невыносимой. Не физическая — хотя и физическая тоже, сухая, рвущая. А та, другая — от предательства. От того, что человек, которому он доверился, которому отдал всё, что у него было, делал с ним это. Петя кончил быстро. Откатился, тяжело дыша, и сразу же, кажется, отключился — пьяный сон сморил его прямо на полу кухни. Илья лежал на холодном линолеуме, глядя в потолок. Слёз не было. Снова. Они кончились ещё когда мать умерла. Внутри была только пустота и тупая, ноющая боль внизу живота. Он поднялся. Медленно, опираясь на стул. Прошёл в ванную, включил воду — горячую, насколько хватало терпения. Стоял под струёй, глядя, как вода становится розовой. Мылся. Тёр себя мочалкой, будто пытаясь смыть не кровь, а само воспоминание. Потом лёг на диван, свернулся калачиком и уставился в стену. Он не спал всю ночь. Утром Петя пришёл в себя первым. Илья слышал, как он зашуршал на кухне, как выругался, увидев беспорядок. Потом — шаги. Тихие, осторожные. Петя появился в проёме комнаты, держась за голову. Вид у него был помятый, виноватый, больной. — Илья, — позвал он тихо. — Илюш. Илья не ответил. Он лежал на диване, отвернувшись к стене, подтянув колени к груди. Петя подошёл, сел на край дивана. Осторожно коснулся плеча. — Илья, прости меня. Пожалуйста. Я был пьян. Я ничего не помню. Я... что я сделал? Илья молчал. Горло сжималось от крика, который не мог вырваться наружу. — Илья, посмотри на меня. — Уйди, — прошептал Илья. Голос сел от криков прошлой ночи. — Пожалуйста, уйди. — Нет, — Петя погладил его по голове — тем же жестом, что всегда, когда Илья болел или грустил. — Я никуда не уйду. Я тебя люблю. Я совершил ошибку. Самое ужасное, что я когда-либо делал. Но ты должен меня простить. Ты же знаешь, я не такой. Это алкоголь. Это всё из-за ревности. Ты меня сводишь с ума, Илья. Илья закрыл глаза. Внутри всё дрожало — от холода, от страха, от непонимания. «Простить?» — думал он. — «Как можно простить такое?» Но потом он вспомнил, что ему некуда идти. Мать умерла. Отец пропал. Друзей он отшил. Денег нет. Школа — единственное место, где он ещё появляется, но и там всё держится на Пете, который прикрывает его перед учителями. Если он уйдёт от Пети — он останется один. Совсем один. — Ты простишь меня? — спросил Петя, заглядывая в глаза. Илья смотрел в эти серые глаза — такие знакомые, такие любимые когда-то — и не узнавал их. — Прощу, — сказал он, и это слово обожгло язык, как яд. Петя обнял его, прижал к себе. Зарылся лицом в белые кудри. — Спасибо. Ты мой хороший. Я больше никогда-никогда. Обещаю. Ты меня спасёшь, да? Ты же меня спасёшь? Илья не ответил. Он просто лежал в чужих объятиях и чувствовал, как что-то внутри него умирает. Не тело — душа. Та маленькая, ещё живая часть, которая верила, что любовь может быть спасением. Она ошиблась. Через неделю всё вернулось на круги своя. Петя снова был ласковым, заботливым, нежным. Готовил завтраки, поправлял одеяло, целовал в макушку. Илья улыбался в ответ — механически, как кукла. Он научился отключать чувства, когда это было нужно. Это оказалось не так сложно. Но по ночам, когда Петя засыпал, Илья лежал с открытыми глазами и смотрел на тёмный потолок. Он думал о том, что любовь не должна быть такой. И о том, что у него нет сил это изменить. Он думал о высоте.