Давно ушедшая во тьму

Глава 3 К тому времени, как на следующую ночь взошла луна, Рошин была уже на ногах и одета. — Мы многовато болтали, — сказала она с напускной бодростью. — Давай сегодня устроим пробежку. В поместье было прохладно и туманно. Поппи растопырила пальцы в лунном свете; в его голубоватом сиянии они поглаживали тьму, словно любовника. Рошин протянула ей руку, и они бежали и бежали, дыхание их оставалось чистым и ровным; они жадно впитывали дикость окружавших их лесов и хруст клевера под ногами, прихваченного поздним упрямым инеем. На хлестком ветру было легко успокоить мысли, забыть о том, что она — лишь случайность. Забыть, что существует иное время, кроме «сейчас», и иное место, кроме «здесь». Позже они разговаривали, сидя в двух креслах у огня, который развела Рошин. Кухня была самой большой комнатой из тех, что Поппи видела в Кавенли, но в ней теплился уют, какого не было больше нигде в доме. Сами стены казались гостеприимными, а тяжелые портьеры — благодарными за компанию. Кухни строили на века, чтобы они выносили жар, суету и небрежное обращение. И если в остальном доме время оставило свои следы, здесь оно словно замерло. — Как ты оказалась в Лондоне? — спросила Рошин. — Ты там родилась? — Ее ресницы дрогнули, взгляд был опущен. — Рассказывай только то, что хочешь, Поппи. Ты мне ничего не должна. — Любопытно. — Хм? — Вчера ты выложила мне всю свою подноготную, а теперь так осторожничаешь с моей? Рошин возмущенно фыркнула: — Мою историю ты заслужила. Я изменила твою жизнь. — А разве я не изменила твою? — Ну, эти несколько дней были весьма милыми... — Да брось ты. Ты возишься со мной вместо того, чтобы заниматься своими делами там, в большом мире. Разве это не перемены? — Может, я всю жизнь только и делаю, что нянчусь с новообращенными. — На лице Рошин промелькнуло нечто среднее между улыбкой и гримасой. — Эдакая гувернантка. — В самом деле? — Нет. — А может, стоило бы начать. Свет камина отлил лицо Рошин бронзой. Вокруг нее сгустилась тьма, окутывая ее, ложась на плечи. Поппи знала ее только такой, спеленатой ночью. Как она выглядит днем, когда солнце целует ее... о, Поппи ведь никогда этого не узнает, верно? Глупо, что от этой мысли становилось так тоскливо. Просто ей вдруг отчаянно захотелось увидеть Рошин при любом освещении: при газовом свете, при факелах, под палящим солнцем — как произведение искусства. Как картину в поисках стены, которая лучше всего подошла бы ее краскам. Внезапное жжение в глазах застало ее врасплох. Какая нелепость — плакать из-за такой чепухи. Она ведь почти не знает Рошин. Они живут здесь всего ничего, считаные дни. И кстати об этом... — Как долго мы здесь пробудем? Рошин поморщилась: — Не уверена, что ответ тебе понравится. — Хватит уже. — Что «хватит»? — Она откинулась в кресле, кончики ее волос коснулись антимакассара. — Ты заранее решаешь, что я возненавижу твои слова. — Вполне возможно, так и будет. — Ну и что с того? Разве это так ужасно? — Я... — ее пальцы впились в подлокотники. — Ты должна быть готова. — Я ко всему готова, милочка. Я и не жду от тебя одних лишь добрых вестей. — Она взвесила каждое слово. — Я не буду на тебя злиться. — Может, и будешь. — Ну и пусть. — Поппи пристально посмотрела на нее. Рошин ответила пустым, напряженным взглядом. — Ладно. И что случится, если я на тебя разозлюсь? — Я не злюсь. — Давай притворимся. Губы Рошин дрогнули. — У меня никогда не было особого воображения. — Рошин. — Ладно, ладно. — Она нетерпеливо шумно вздохнула. — Ничего не случится. Ничего, кроме самого гнева. Я понимаю, к чему ты клонишь, Поппи, но от привычек так просто не избавляются. — М-м. — Поппи поджала губы. — Так сколько мы здесь пробудем, Рошин? — Год. — Что?! — Вот видишь? — Рошин съежилась, уткнувшись подбородком в колени, ее длинные пальцы ног свисали с края сиденья. Поппи это показалось странным — Рошин всегда была такой чопорной и прямой. И всё же она выглядела пугающе естественно в этой позе, спрятав всё мягкое и уязвимое, словно ее естественным состоянием было быть улиткой, забившейся глубоко в раковину от назойливого пальца. — Я знала, что ты расстроишься, — сказала улитка. — Я не расстроилась. — Господи. Целый год. — Спасибо, что сказала. А теперь, если можно, объясни, будь добра, какого черта нам торчать здесь целый год? — Молодой вампир, — пробормотала Рошин в ткань своих брюк, — оказавшись рядом с людьми, неизбежно их выпьет. Новорожденных держат вдали от общества, дабы они не наделали шума. — И под «шумом» ты подразумеваешь массовую резню? Рошин вскинула голову и фыркнула: — Я проявила тактичность. И тебе рекомендую. Большинству новообращенных помогают их создатели — они же обеспечивают их людьми, из которых можно пить. Со временем вампир учится контролировать свои... о, черт бы всё это побрал... Поппи, в конце концов, ты научишься справляться с жаждой. Но пока что мы будем здесь. — И на это уйдет год? — По моим прикидкам. Но если честно? — Она склонила голову в немом извинении. — Я понятия не имею. Я пришла в норму через восемь месяцев. Но я всегда умела... э-э... — Она отвела взгляд. — Я умею держать себя в руках. Можно было и не уточнять: Поппи — не такая. — Значит, мне понадобится больше восьми месяцев. — Я думала, через полгода мы начнем понемногу возвращать тебя к жизни. Подходить всё ближе и ближе к городу. И там уже смотреть по обстоятельствам. — Ее лицо напряглось в ожидании вспышки. — Это приемлемо? Выбора не было. Какой смысл жаловаться, если ничего не изменишь? Она подумала о своих друзьях в Лондоне — они, небось, с ума сходят, гадая, где она. Наверняка боятся самого худшего. Лиззи такая впечатлительная, и это в ней так удивительно и прекрасно. Лондонская шлюха, а ее так легко тронуть добрым словом. И она и так уже слишком многих потеряла. — Есть люди, которые будут по мне скучать, — сказала Поппи. — Друзья? — Да. — А семья? — Никого не осталось. Мои родители были очень светлыми людьми. Особенно мама. Она обожала учиться. Хотела, чтобы моя жизнь была необыкновенной. — Она издала сдавленный смешок. — Трудно представить что-то более необыкновенное, чем это. — Поппи, ты должна понимать, — сказала Рошин тоном, предвещающим очередное извинение, — наша жизнь — это не только быстрый бег и вечность. Мы изгнаны в ночь. Мы жаждем человеческой крови. Мы не должны существовать. — Это кто так решил? — Те вещи, которых мы желаем... — Мне всю жизнь твердили, что мои желания чудовищны. — Огонь в очаге весело полыхнул. Поппи поймала себя на том, что не может оторвать от него глаз. — Но я никогда никому ими не досаждала. Ни единой душе, кроме тех, кто сам того хотел. — Поппи... — У всех есть желания, Рошин. Кому мы причиняем вред? — Я причиняла... — Рошин сглотнула. — Солнце встает. Идем. Пора входить в транс. — Как удобно. — Хм? Удобно, что каждый раз, когда разговор заходил на скользкую тему, рассвет уносил Рошин в безопасную гавань. Но в этих серебристых глазах плескался страх — Рошин выстроила стену, которую Поппи медленно разбирала, кирпичик за кирпичиком. Поппи никогда не отличалась терпением. Она вспомнила, как отец ругал ее за это, когда учил вскрывать первый замок: «Тише едешь — дальше будешь, любовь моя. Знаю, это не в твоем вкусе, но дай себе шанс. Нельзя терять натяжение». Она посмотрела на Рошин: ноги плотно прижаты друг к другу, взгляд испуганно мечется по углам. Похоже, натяжения здесь и так было в избытке. — Ничего, — ответила она на немой вопрос в глазах Рошин и увидела заметное облегчение. — Пошли спать.