Давно ушедшая во тьму

Глава 4 Следующей ночью Поппи рассказала Рошин о своей жизни. Она говорила о свиноферме и бескрайних полях вокруг неё — сочной зелени холмов, разрезанной изгородями из дерева и камня. Рассказала об отце с матерью: они желали ей лучшей доли, чем стать женой Эдвина Дэвиса, скучного овцевода, который с гордостью дарил ей букетики полевых цветов вместе с корнями. Рассказала о ректоре, который выучил своих дочерей и предложил Поппи место подле них. «Одним ребенком больше, какая разница?» — спросил он, и глаза матери Поппи наполнились слезами надежды. Поппи старалась, правда старалась, но чтение её и сгубило. Учительница — хорошенькая, чопорная особа, которую Поппи не могла не поддразнивать (уж больно пьянило её чужое внимание), — быстро пресытилась попытками обучить «тупицу» и сплавила свою нерадивую ученицу обратно разочарованным свинофермерам, которые её породили. В этом месте Рошин издала странный звук, но развивать тему не стала. Вскоре после этого Поппи уехала. Стояло ясное, погожее утро; родители проводили её слезными объятиями и корзинкой с сэндвичами. Она не знала, что будет делать в Лондоне, но это не имело значения. Может, пойдет в ученицы к модистке. Шить она умела сносно. Рошин скептически вскинула бровь. — Да-да, — признала Поппи. — Я была ужасно наивной. Но Лондон есть Лондон, и вскоре, когда её скудные средства испарились, она обнаружила себя на панели. К счастью, почти сразу выяснилось, что потаскушечья доля её не тяготит. Не успела она проработать и двух ночей, как дородная мадам смела её с маршрута и водворила в весёлый дом, ставший ей местом работы и подобием крова на следующие пять лет. Заведение Минны не было лучшим в округе, но и к худшим не относилось; девушки там подобрались радушные, не склонные к соперничеству и страшные сплетницы — словом, люди как раз по душе Поппи. Беда была только в самой Минне. Настроение у неё менялось как погода, и девушки обсуждали это в тех же выражениях: «Сегодня она грозовая, лучше переждать во дворе». Минна по очереди назначала себе воображаемых врагов среди подопечных; девушки то попадали в милость к «аббатисе», то вылетали из неё, словно в фигурах кадрили. В одну минуту у Поппи была кровать в доме Минны, в следующую её вышвыривали вон, и пухлые руки хозяйки уже тянулись к новой партнерше по танцу, чтобы осыпать её комплиментами и легковесными обещаниями. Когда в карманах звенело, Поппи с Лиззи и еще парой девчат снимали комнату — иногда потому, что Минна выставляла их за дверь, иногда чтобы приютить младших, у которых не было ни гроша на теплую постель, ни душевной черствости, необходимой, чтобы пережить переход от любви к ненависти. Так что в итоге всё было не так уж плохо. Где бы она ни преклонила голову, ночь всегда была готова принять её. Она любила ночь: её звуки, запахи и то, как беззвездное небо казалось таким низким, что до него можно дотянуться рукой. Ночь одаряла её богатствами: подругами, мужчинами, которые хорошо платили и не требовали лишнего, кроватью у Минны или где-то еще. И когда пришло письмо — передаваемое из рук в руки, пока не нашло её, — о том, что родители скончались от скарлатины, ей было на чьём плече поплакать, была горячая еда и время, чтобы вдохнуть душу обратно в тело, прежде чем снова выйти на работу. Всё шло своим чередом, пока одна очень высокая женщина по имени Кейн не спросила, где тут можно выпить пинту. — Ты вовсе не тупица, знаешь ли, — сказала Рошин, когда у Поппи иссякли слова. — Что? — То, что сказала твоя учительница. Ты и на днях об этом упоминала, когда мы вместе входили в транс. Поппи помнила. — Уверена, что нет. — Как бы то ни было, очевидно, что ты в это веришь. — Ноздри Рошин раздулись, и Поппи внезапно осознала: Рошин в ярости. Она злилась за Поппи, из-за обид многолетней давности, и Поппи не знала — смеяться ей или плакать. — Я не умею читать, Рошин. — Нервы сдали, и она зашлась неуютным хихиканьем. — Какие тебе еще нужны доказательства? — Чушь собачья! — отчеканила Рошин, вытянувшись в струнку. Поппи хмыкнула. — Полно исключительно умных людей, которым просто нужно другое обучение. Ты могла бы до посинения объяснять мне, как управлять лодкой, но я бы ничего не поняла, пока сама не увидела бы гребца! — Ладно, ладно, — сдалась Поппи, понимая, что битва проиграна. Было сладко смотреть, как Рошин так кипятится. Не то чтобы из этого мог быть какой-то толк. Толка и не было. Ровно три ночи. Три ночи бега под бесчисленными звездами, когда Рошин изо всех сил старалась не смеяться, если Поппи спотыкалась о кроличью нору. Рошин, которая после безуспешных попыток сдержать смех всё же заливалась неожиданно девчоночьим хохотом. Они вдвоем ждали первых прохладных отблесков грядущего утра, стоя плечом к плечу в сырой росе, которая не могла им повредить — их тела были слишком чудесными, слишком сильными, слишком вечными, чтобы какая-то жалкая трава могла их пронять! Они были выше земного, под стать лишь звездам. По крайней мере, большую часть времени. — Я бы хотела посмотреть, как ты читаешь, Поппи. Поппи от неожиданности фыркнула над кубком с кровью, и теплая липкая жидкость попала в носоглотку. — Проклятье, как неприятно. — Она вытерла лицо, не обращая внимания на то, как губы Рошин сжались в суровую линию. — Хочешь, значит, чтобы я почитала? — Да. — Когда я росла, у нас был пес. Облезлый такой. Все звери его обижали. Мы звали его Кнуд. — Разумеется. — Мама была уверена, что сможет научить Кнуда говорить «мама», если будет долго стараться. Она подходила к нему: «Скажи „мама“, Кнуд. Ну же, милый. Ма-ма». А он издавал эти жуткие звуки, будто очень больная корова. Мррау-мррау! — Она изобразила этот звук, отчего губы Рошин невольно дрогнули в улыбке. — Фокус у него так и не вышел, но она не сдавалась. — Я полагаю, — заметила Рошин сухо, как гренка, — что эта байка про Кнуда — аллегория? — Откуда мне знать про аллегории, милочка? Я же читать не умею. Рошин прицокнула языком: — Ладно. Не читай. Но скажи мне, чисто из интереса — в чем именно трудность? Буквы прыгают? Ты теряешь строку? Холодок пробежал по спине Поппи. — Откуда ты знаешь? Я говорила тебе и забыла? — Что? Да при чем тут... нет, Поппи. Просто ты не первый человек с этим недугом. И, к сожалению, не последний. — Недугом? — Да. Или, если это слово тебя задевает, назовем это «особенностью». Ты вообще очень особенная, Поппи... Э-э, как твоя фамилия? — Кавендиш. А твоя? Рошин открыла рот, потом закрыла. — Я взяла фамилию Кейн. Свою я забыла. Поппи ощутила внезапное желание рвануть туда, где покоила свою жалкую голову Кейн, и разорвать её на куски. Ей пришла мысль — не вовремя и не к месту, — что фамилия любимого человека — это не так уж и плохо. Жены берут её каждый день. Возможно, корни брака, как она и подозревала, безнадежно варварские. Надо будет об этом подумать. Но не сейчас. Сейчас важнее всего было стереть это потерянное, разбитое выражение с лица Рошин. Впервые кухня показалась слишком большой, а Рошин в своем кресле — слишком далекой. — Можешь забрать мою фамилию, — предложила Поппи, нацепив игривую ухмылку. — Моё имя, моё время, моё тело. Я даже кролика тебе поймаю, если захочешь. Рот Рошин привычно сжался и дрогнул, и этого было достаточно. — Я обойдусь твоим обществом. Но, постой... — Она бросилась к полкам, что-то бормоча под нос. Полки были высокими даже для неё; Поппи подозревала, что обломки дерева на полу когда-то были лестницей. Немного подумав, Рошин подпрыгнула, взлетев почти до самого потолка. На пике прыжка она схватила книгу и, приземляясь, чуть пошатнулась, но устояла. — Невероятно, — выдохнула Поппи. — Что именно? — «Что именно». Я что, не должна была восхититься этим прыжком? — Восхи—? О, ну... — Она склонила голову, скрывая от Поппи смущенную улыбку. — Ты тоже так можешь. Скромное преимущество нашего состояния. — Я иногда забываю. Кто мы такие, я имею в виду. А потом... — Она махнула рукой. — Мы ведь замечательные. — В лучшие свои дни — да. — Рошин помедлила у кресла, кивнула каким-то своим мыслям и придвинула его вплотную к креслу Поппи. — Странно, — заметила та, когда Рошин уселась рядом. — Что именно? — То, что ты переставила кресло. Будто всё перевернулось — ты же должна быть на другой стороне очага. Вся комната вдруг стала чужой. А ведь я стала вампиром меньше двух недель назад, и кажется, будто я была такой всегда. — Ты клонишь к какой-то мысли или просто блуждаешь словами? — Мысль дельная, так что помалкивай. Как думаешь, я всегда была предназначена для такой жизни? — Когда Рошин не ответила, Поппи ткнула её в худое плечо. — Не в смысле судьбы, понимаешь. А в смысле предрасположенности? Стала ли я идеальной версией Поппи? Рошин положила книгу на колени, её руки напряженно замерли на обложке. — Боюсь, я создаю у тебя ложное представление о том, кто мы такие. — И что же это за представление? — Что быть такими, как мы... заманчиво. — А разве нет? Рошин повернулась к ней: — А разве да? — Слушай, милочка. Всё, что я знаю — это то, что две недели назад я была смертной, а теперь нет. — А разве бессмертие — это обязательно благо? — мягко спросила Рошин. — Что будет, когда все, кого ты любишь, уйдут? Когда ты останешься одна и ничто больше не будет иметь значения, потому что у тебя не будет перспективы собственной смерти, которая придает жизни вес? — Послушай, я понимаю, что у тебя свои доводы, но я ни разу в жизни не думала: «Знаешь, что делает этот лимонный кекс по-настоящему вкусным? Сознание того, что однажды я умру». Выражение лица Рошин выдавало то нежное раздражение, которое Поппи считала своим личным достижением. — Знаешь, что я думаю? — спросила она, и серебро в её глазах блеснуло, как галька на речном берегу. — Почти никогда не знаю. — Я думаю, что если кто и способен наслаждаться этой жизнью, так это ты. Слова были приятными, но подтекст — пугающе ясным. Рошин так и не рассказала, чем она занимается в своей обычной жизни, какую судьбу она оставила, чтобы заботиться о Поппи. С каждым днем подозрение Поппи крепло: Рошин проводит почти всё своё время в одиночестве. — Давай уже. — Поппи постучала по обложке книги, потому что всё это становилось слишком правильным, и она была опасно близка к тому, чтобы разрыдаться. Она всегда плакала слишком легко и часто. Истинная жалость, что превращение в ночной, пьющий кровь ужас не избавило её от этого. — Показывай, что ты принесла. — Ах, да. — Рошин встрепенулась. — Вот, держи. — Ого. — Поппи приняла книгу кончиками пальцев, будто ту измазали чем-то подозрительным. — «Монах» Мэтью Льюиса. Моя подруга Лиззи читала мне её прошлым летом. Я потом неделю боялась одна в туалет ходить. — Моя ошибка. Принести что-нибудь более... удобоваримое? — А нет «Путешествий Гулливера» или чего-то такого? О, а «Фанни Хилл»? Рошин выгнула бровь: — Ту самую запрещенную «Фанни Хилл»? — Ой, не смотри на меня так. Её легко найти, если знать места. Я бы удивилась, если бы у Кейн не припрятан экземплярчик под рукой. Лицо Рошин помрачнело. — Возможно, одна валяется в кладовой, — сказала она пресным тоном, будто имя этой ужасной женщины не заставило её ощетиниться. — Мне поискать? — Нет! — Поппи быстро раскрыла «Монаха», заставляя себя не разрыдаться над проклятой трагедией долгой жизни Рошин. — Я буду читать эту жуткую книгу! — Поппи... — Нет-нет. Правда. Всё отлично. Так, посмотрим... о, черт. — Как и следовало ожидать, буквы пустились в свой невыносимый пляс. — «Ед-едва п-пробило пять н-на м-монастырской к-колокольне, как ц-церковь к-кап... кап...» — да чтоб тебя за ногу. — Она хлопнула книгой по бедрам. — Бесполезно. Я дипломированная тупица. Спасибо за попытку. — Я ничего и не пыталась сделать. —Ну, может, ты решила, что мои вампирские способности распространяются и на чтение? Не мерзнет, не спит, жаждет крови и внезапно полюбила готическую литературу? Рошин фыркнула, весьма натурально изображая раздражение, но Поппи-то знала лучше. — Ты невозможна. Дай мне книгу. Она тщетно пыталась удержать её подальше от Рошин — та была выше её минимум на полголовы. — Зачем? Что ты задумала сделать с моим монахом? — Ничего такого, чего он уже не сделал бы с собой сам. — Она выхватила книгу из рук Поппи и раскрыла её. Затем с лукавой улыбкой вырвала форзац. Поппи вскрикнула: — Мой монах! — Тише ты. Он и так уже в аду. Теперь смотри. — Рошин приложила бумагу к первой странице с текстом, закрывая всё, кроме верхней строчки. — Теперь буквы танцуют? Ответ был: да, немного, но танцпол для их джиги стал куда теснее, да и партнеров по танцу поубавилось. — Боже мой. Рошин выглядела непомерно гордой собой, но при этом — до чего же она была очаровательна в эту секунду — немного застенчивой. — Это не решит всех проблем, конечно. Тебе, возможно, стоит вырвать второй лист, чтобы, продвигаясь по странице, видеть только одну строку за раз. С практикой станет легче, и, возможно, ты никогда не будешь читать так же бегло, как те, у кого к этому природный дар. Но это начало. Начало. Поппи недавно осознала, что ей больше не нужно дышать. Она заметила во время бега, что вдох и выдох никак не влияют на самочувствие. Закрыть рот и заставить себя не втягивать воздух носом было, признаться, немного непривычно, но уж точно не душно и не больно. По сути, Поппи казалось, что если она захочет, то может больше не делать ни единого вдоха до конца своей недо-жизни. Но сейчас она вдохнула. Глубоко, с икающим всхлипом, чтобы унять жжение в глазах и сухость в горле. — Ох, черт, — хрипло выдавила она. — Проклятье. Рошин слышала, как Поппи называла себя тупицей, но она слушала по-настоящему и разглядела совсем другое. И всё это после того, как она потеряла годы из-за чужой жестокости. Эта доброта от человека, который вздрагивает от гнева Поппи, от одной лишь его тени. Это было обыденно. И это было волшебно. За все двадцать лет жизни Поппи никого не хотела поцеловать сильнее. Если смотреть со стороны, в этом не было никакого смысла. Одежда Рошин была невзрачной, лицо — суровым и совсем не миловидным. Её краски — темные волосы, серые глаза — были из мира грязи и помоев. Кожа, как и её рубашка, казалась выцветшей от бесконечных стирок. Тело состояло из одних линий и углов — ни мягкости, ни элегантности. И всё же это существо, сотканное из костей, заботы и трагедии, было самым прекрасным человеком, которого Поппи когда-либо видела. Будь она в Лондоне, она бы преодолела эти несколько дюймов и прильнула губами к этому неулыбчивому рту. Почувствовала бы, как он поддается. Поймала бы выдох, проглотила бы чужое удивление, как сладкий марципан. Слизала бы вкус со своих зубов. Поппи не умела читать книги, но тела всегда были для неё открытыми страницами. Она знала, когда нужно открыться, откинуться назад и позволить взять себя. Знала, когда вялый, жаждущий рот требует твердой руки. Она могла бы обладать Рошин и дать ей взамен всё, чего та пожелает. Но что-то её остановило. Что-то очень похожее на страх. Когда Поппи была совсем маленькой, мать пыталась вылечить её неуклюжесть: давала ей свежеснесенные яйца и отправляла относить их в корзину там, где цвели первоцветы. Поппи, с дрожащими руками, пыталась пронести своё сокровище по неровной земле, через ворота пастбища, не повалившись на бок. Её маленькое пухлое тельце тряслось от усилий, ладони потели, локти были расставлены в стороны, чтобы ни птица, ни зверь не преградили ей путь. Она падала каждый раз. То кротовая нора подцепит носок, то коза толкнет под коленку. А то в голове зазвучит песня, и она так увлечется её мелодией, что не заметит калитку. Однажды она почти дошла до первоцветов, когда споткнулась на ровном месте — просто её собственные слишком маленькие ножки заплелись, вступив в заговор против яиц. Мать Поппи подбежала, чтобы вытереть слезы с её лица и яйцо с передника. «Ох, любовь моя, — сказала она, убирая золотистые волосы с горячего лба дочери. — Не все мы созданы для того, чтобы обращаться с хрупкими вещами». Рошин смотрела на неё. Возможно, она что-то говорила. — Поппи? Ты в порядке? О, как заботливо она спрашивала — будто они обе не знали, что ни одна из них больше никогда не заболеет. — В полном порядке. Спасибо. Взгляд Рошин метнулся в сторону, как перепуганная мышь, которую обнаружили под поднятой кастрюлей. — Разумеется. Это меньшее, что я... — Улыбка, крошечная и дорогая сердцу, расплылась по её лицу. — Всегда пожалуйста. В ту ночь Поппи, трусиха, первая ухватилась за удобный предлог и заговорила о восходящем солнце.